— Эти серьёзные и тревожные откровения потрясли до глубины души всех нас. И какое же наказание будет достаточным за преступления толь тяжкие и дерзкие? Должны ли Мы бросить его в клетку, где он сможет задуматься о своих злодеяниях? — спросила она и из толпы донеслись выкрики «нет» и осуждающий ропот. — Следует ли Нам изгнать его из наших земель и рискнуть тем, что он может вернуться к нашим полосатым врагам? — Теперь выкрики стали громче. Луна вздохнула и покачала головой. — Минули времена, когда Мы могли бы его изгнать на тысячу лет, но даже этого не было бы достаточно за его поступки и заговоры. Он злоумышлял свергнуть Наше правление и желал смерти Нашей любимой сестры. Ни заключение, ни ссылка, ни изгнание не будут достаточным наказанием за свершённое им зло.
Теперь крики толпы перемешались. Некоторые ревели, требуя крови, но были и те, кто стали встревоженно переглядываться. Луна оглядела толпу, затем перевела взгляд на Голденблада.
— Единственный ответ на эти преступления против Нас, это тот же, что применяют наши враги на поле боя: смерть. — Последовали восторженные возгласы и топот копыт, но слишком слабый для собравшейся толпы. — Осуждённый подготовил последнее слово, — громыхнула Луна чуть дрогнувшим голосом.
Включились громкоговорители. Над площадью разнеслось хриплое дыхание Голденблада, наполняя воздух глубокой дрожью с каждым вдохом, а затем раздалась гневная тирада, полная оскорблений и ярости, направленная против слабого, неэффективного, жалкого народа Эквестрии. Голденблад, присутствующий лично, сидел тихо, со слабой улыбкой на лице. Он не отрываясь глядел от Рарити, но кобыла не встретилась с ним взглядом. Когда запись закончилась, Луна торжественно произнесла:
— Как вы видите, его неуважение абсолютно, его ненависть к нашему народу непоколебима. В связи с этим, наш священный и скорбный долг обязывает приговорить Голденблада к смерти.
Толпа, минуту назад так торжествующая и едва ли не ликующая, изумлённо затихла. Из-за границы города поднялся огромный зелёно-фиолетовый дракон, сделал круг и приземлился на противоположном конце площади. Голденблад едва взглянул на возвышавшееся над ним чудовище.
— Луна… — слабо прохрипел он, встретившись взглядом с принцессой.
Аликорн холодно и надменно посмотрела на жеребца, а затем коротко кивнула.
В глотке дракона заклокотало почти также, как в лёгких Голденблада, а затем он выдохнул зелёное свечение, заполнившее весь мир. Следом пришла темнота…
… и Голденблад снова оказался в клетке. Каждый его нерв горел изнутри и снаружи. Он лежа едва дыша, с трепыхающимся сердцем. Над ним возвышалась Принцесса Селестия, глядя на него с презрением. Аликорн выглядела… старой. Усталой. Не поднимая головы, Голденблад обвёл взглядом лежащие вокруг кучи золотых монет. Затем, не говоря ни слова, Селестия отвернулась и зашагала к тоннелю.
— Подождите, — прохрипел Голденблад. Селестия остановилась, но не обернулась к нему. Жеребец попытался сесть в клетке. Покачнувшись, он поглядел ей в спину. — Я сожалею, — выдавил он.
— И о чём именно ты сожалеешь, Голденблад?
С минуту он молча смотрел на неё, а затем понурился, прижавшись к решётке.
— Обо всём.
— Так и должно быть, — ответила она в мрачной завершённости, выходя и оставляя его безвольно лежащим на полу клетки.
Он долго лежал на боку, прежде чем ощутил дрожь земли. В тоннель вошла зелёно-фиолетовая драконица и потянулась, словно кошка, разминая мышцы.
— Что ж, это было сверхдраматично, — проворчала она рокочущим голосом, сгребла золотые монеты в большую кучу и со вздохом плюхнулась на неё. — Даже и не знаю, зачем ей понадобилась вся эта морока. Если она хотела тебя убить, то должна была просто убить и всё.
— Она хочет сперва допросить меня, — слабо прохрипел Голденблад. — Устроить нечто более существенное, чем просто покопаться у меня в голове. — Он прикрыл глаза, прислонившись щекой к холодному металлическому дну клетки. — А потом она решит, что со мной делать. — Приоткрыв один глаз, он посмотрел, как драконица раскрыла сундук, загруженный самоцветами. — Может захочет приговорить меня к съедению заживо.
— Это без меня, — отозвалась драконица и высунула язык. — Пони плохо сказываются на моей талии. К тому же я понятия не имею, сколько они в тебя накачали зелья, чтоб ты выжил в моём пламени. Ещё, чего доброго, щёчки от тебя посинеют. — Подбросив в воздух с десяток самоцветов, она поймала их ртом. — Вот самоцветы, это всегда пожалуйста. — Пожевав некоторое время, она сухо заметила: — Ты выглядишь довольно спокойным, учитывая всё, что случилось.