— Это великолепно, — благоговейно произнесла Скотч Тейп, пока мы парили между планетой и луной.
— Вот именно поэтому Горизонты должны выстрелить, а Пожиратель умереть, — с печальной улыбкой, искренне произнёс Том, чьи копыта были по-прежнему прижаты друг к другу.
— И все мы, заодно, — подметила я, надеясь, что неприемлемость этого была очевидна из моей интонации. — ЛитлПип. Её друзья. Все те пони, которых я знаю, и которые борются за выживание. Им тоже придётся умереть?
— Да, — ответил Том, и я порадовалась, что он не улыбался, когда произносил это. — И не только им.
— Тогда можешь засунуть это себе в жопу! — рявкнула Рампейдж, поднимаясь и грохнув копытами по столу. — Это… это… прямо как Ангел. Единственный путь к миру лежит через смерть? Нет. Хрена с два! — Я готова была обнять её.
— Способ спасти больше жизней существовал, но, к сожалению, с ним покончили, — произнёс он, посмотрев на меня. Нестерпимый порыв нагрубить ему боролся во мне желанием пнуть себя за то, что вытащила Редут из Мира Теней.
— Смерть — это ещё не конец, — продолжил он. — Это переход. Материя из которой состоят наши тела всего лишь взята у вселенной взаймы. — Скотч Тейп изумлённо смотрела на Тома, медленно двигая челюстью, и морщась. — Мы одалживаем её на время, получая возможность изменить мир к лучшему. Мы берём из окружающего нас мира то, что необходимо нам для выживания, а когда умираем, всё взятое нами возвращается назад. А затем оно вновь собирается, но приобретает уже другой внешний вид. Находящийся сегодня в ваших телах углерод миллион лет назад мог быть деревом, а спустя десять миллионов лет он, возможно, станет алмазом. А вы, вновь освободившись от своих тел, продолжите песнь, начатую вами столь давно, что даже не способны этого вспомнить, и будете петь её в будущем настолько отдалённом, что не можете его себе даже вообразить. Песню, которую вы поёте даже сейчас, хоть и не способны всегда её слышать.
Затем мы услышали пение звёзд. Одна нота, затем две. Три. Дюжина. Сотня. Тысяча. Несчётное количество голосов и мелодий резонировало в окружающей нас вселенной. Моё сердце сжалось от их знакомости и красоты, а на глазах навернулись слёзы. Великолепные и безмятежные симфонии. Низкие и глубокие печальные голоса. Некоторые из песен были быстрыми, другие медленными, часть громкими, а иные тихими. Когда нас со всех сторон окружила гармония, наполняя мои уши, я смогла услышать волнение внутри себя. Эта песня была мне столь знакома, что ощущалась такой же естественной, как и дыхание, и я осмотрелась вокруг, пока из моих друзей тоже прорастали песни. И вместе с нами пел Эквус, чей голос был прекрасней и чудесней, чем когда-либо раньше. Ведь это был наш мир. Наша жизнь. Наша песня.
У всех нас в глазах стояли слёзы, но именно П-21 разрушил наши мечтания.
— А что если Горизонты не выстрелят? Или не сумеют уничтожить Пожирателя?
Том закрыл глаза, и прекрасная мелодия звезд внезапно стихла, и почти в абсолютной тишине стол низринулся в теперь уже отравленный мир под нами. Песнь Эквуса, отвратительная и диссонирующая, становилась всё тише и тише. Мы зависли над Ядром. Под нами не было борьбы, лишь неподвижность и тишина. Время вновь ускорило свой бег, но в этот раз земля была противоположностью тому бурному росту жизни, который мы наблюдали прежде. Та скудная растительность, что ещё оставалась в Пустоши почти исчезла, долина стала более серой и тихой. Мы вновь взмыли в воздух и увидели, что Пустошь пытается изо всех сил восстановиться. Даже с безоблачными небесами жизнь упорно боролась за существование, а вместе с ней и пони. Создавалось впечатление, будто сама жизнь была выпита из земли, которую они пытались сделать цветущей. Я не представляю себе, сколь прошло поколений, но вскоре весь мир погрузился в застой.
Под нами продолжала вращаться планета, и мы наблюдали, как моря стали цвета свинца, а земли, даже те, что лежали на самом краю мира, посерели и побурели, увядая. Моря, казалось, мелели, а воздух становился всё более разреженным. Планета увядала, почва высыхала и растрескивалась, а каньоны с ущельями разрастались. Луна и солнце всё ближе приближались к превратившейся в скалу планете, и первая с грохотом обрушилась на неё в скоротечном фейерверке из энергии и света, а затем окончательно потухла. И, наконец, в пылающем порыве неповиновения, на мир низринулось само солнце. И сама истощённая скала обратилась в пыль, а затем превратилась в ничто, а то, что осталось, было лишь сморщившейся оболочкой, которая подобно тёмному, замороженному камню, плыла в потускневшей, опустевшей вселенной.