— А-а... — Казалось, разочарование совсем сломило его. — Тогда не буду мешать.
— Да.
— Я просто хотел сказать тебе, что лучше мне сегодня не приходить.
— Ну... Хорошо. Я все понимаю.
— Так нечестно, Мэгги!
— Да, я понимаю, — спокойно повторила она. — Позвони, когда сможешь.
— Мэгги, прости меня...
— До свидания.
Она положила трубку прежде, чем он успел договорить. Он переживал весь остаток дня. Потерянный. С остановившимся взглядом. Издерганный. Среда. Нэнси вернется домой в пятницу около четырех. Эти два дня представились ему бесконечной пустыней, хотя, когда Нэнси придет, Эрик окажется лицом к лицу с тем, что натворил.
Он поднялся наверх, лег на кровать, закинул руки за голову, не в силах унять дрожь. Эрик подумал, что надо пойти к Майку. Или к Ма. Поговорить с кем-нибудь. Да, конечно, он поедет к Ма. Чтобы напомнить бак горючим.
Эрик поднялся, принял душ, побрился, протер лосьоном лицо. И грудь. И гениталии.
Что ты делаешь, Сиверсон?
Собираюсь навестить Ма.
Протерев член лосьоном?
К черту!
Ладно, приятель, кого ты хочешь обмануть?
Он отшвырнул флакон с лосьоном, выругался, поднял глаза, и его второе «я» взглянуло на него из зеркала.
Стоит сходить туда еще раз, ты будешь ходить постоянно и закрутишь настоящий роман. Ты этого хочешь?
Я хочу быть счастливым.
Ты думаешь, что сможешь быть счастлив, притом что женат на одной, а влюблен в другую?
Нет.
Тогда иди к Ма.
Эрик отправился к матери. Он вошел, не постучавшись. Она стояла возле раковины и мыла посуду. На Анне были темно-бордовые слаксы и желтый свитер с рисунком зеленого щуренка, попавшегося на удочку.
— Смотрите, кто пришел! — обернувшись, воскликнула Анна.
— Привет, Ма!
— Что, издали учуял запах моих швейцарских бифштексов?
— Я только на минутку.
— Ну да, рассказывай! Я почищу для тебя еще пару картошин.
Эрик заполнил бак топливом. Съел швейцарский бифштекс и гору картофельного пюре с мерзкими зелеными бобами (в наказание). Потом уселся на продавленный диван, посмотрел какую-то телеигру, полтора часа глазел на соревнования по борьбе (что было еще худшим наказанием), посмотрел детективный фильм и таким образом благополучно досидел до десяти часов.
И только потом он потянулся, поднялся и разбудил мать, которая вздремнула на своей любимой качалке.
— Эй, мама, просыпайся и ложись в постель.
— Уух?.. — пробормотала она. Уголки ее губ были мокрыми. — Уходишь?
— Да, уже десять часов, спасибо за ужин.
— Ну-ну...
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Он забрался в «Старую Суку» и пополз со скоростью ледника, убеждая себя, что если протянет еще полчаса, то доберется до Рыбачьей бухты, когда будет уже слишком поздно заходить к Мэгги. Въехав в город, он уговаривал себя, что направляется к Коттедж-Роу только затем, чтобы посмотреть, горит ли еще свет в ее окнах.
Поравнявшись с сугробом у ее дома, он все еще убеждал себя, что подкрадется по тропинке, только чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке.
Увидев отсвет от окон первого этажа, он приказал себе уезжать. «Сиверсон, не отрывай зада и продолжай двигаться!»
Отъехав от дома метров на десять, он притормозил и остановился посередине дороги, невидящим взглядом уставясь на чью-то крышу над темным чердачным окном.
Не делай этого.
Я должен.
Катись к черту.
— Сукин ты сын, — пробормотал он и включил заднюю скорость.
Перекинув руку через сиденье и повернувшись, он повел машину задом со скоростью тридцать миль в час. Остановился в самом начале боковой дорожки. Заглушил мотор. И застыл, глядя на кухонные окна Мэгги, видимые между сугробов и слегка освещенные светом, падающим из внутренних комнат дома. Почему она не спит? Уже одиннадцатый час, и любая женщина, у которой есть хоть капля здравого смысла, перестала бы ждать парня в такое время. Да и любой парень, у которого сохранилось хоть немного уважения к себе, оставил бы ее в покое.
Он резко открыл дверцу грузовичка, спрыгнул на снег, с шумом захлопнув ее за собой, перескакивая через ступеньки, взбежал по лестнице и, задыхаясь, остановился перед дверью. Эрик резко постучал, чувствуя, как перехватывает горло, и стал ждать в темноте веранды, когда она пройдет через темную кухню и откроет ему.
Наконец дверь открылась. Она стояла в проеме в длинном стеганом халате, окутанная ночными тенями.
Он попытался что-то сказать и не смог: все заготовленные извинения и просьбы застряли в горле. Так они и стояли в темноте, молча, страдающие от всесокрушающей и беспощадной тяги друг к другу. Но вдруг она шевельнулась, стремительно рванулась к нему и стала целовать, как целуют женщины вернувшихся с войны мужей.