— Но тогда почему ты... — начала Нэнси и замолчала.
— Почему, что?
Ответ они знали оба.
— Но у нас есть друзья в Чикаго.
— Да, это правда, в начале семейной жизни у нас были друзья. Но не потом, когда ты стала работать в торговле.
— Но у меня не осталось времени ни на что другое.
— Это я и пытаюсь сказать. В твоем желании работать нет ничего постыдного, как нет ничего постыдного и в том, чего хочу я. Просто наши желания не совпадают и мешают нам обоим. А как мы проводим время? Ты — работаешь, я — а, черт, ты всегда считала мои занятия слишком низменными для себя. Поездки на снегоходе портят прическу. Рыбалка? — не тот уровень для отчета в «Орлэйне». А прогулки по лесу ты расцениваешь как наказание. Что между нами осталось общего, Нэнси?
— Начиная нашу жизнь, мы хотели одного и того же, это ты изменился, а не я.
Он задумался и вынужден был согласиться.
— Да, ты, наверное, права. Возможно, изменился я, а не ты. Я честно пытался втянуться в городскую жизнь с ее картинными галереями и концертными залами, но мне больше по душе радоваться живому, а не нарисованному цветку. И мне кажется, что в храме Риджес Нейчер музыки больше, чем во всех концертных залах мира, вместе взятых. Пытаясь стать горожанином, я стал несчастным.
— Поэтому ты заставил меня переехать сюда. А обо мне ты подумал? Как насчет моих нужд и желаний, а? Я люблю эти галереи и концертные залы, люблю!
— Ты говоришь то же самое, что и я. Наши потребности, наши стремления слишком различны, чтобы сложиться в нормальную семейную жизнь, и настало время в этом честно признаться.
Она оперлась лбом на пальцы, уставясь в тарелку супа.
— Люди меняются, — продолжал Эрик. — Я изменился. Ты изменилась. Раньше ты не была торговым агентом, рекламировала модную одежду, а я еще не знал, что отец умрет, а Майк попросит меня вернуться и помочь ему продолжить семейное дело. Я тогда мечтал стать служащим крупной корпорации, и потребовалось несколько лет, чтобы понять: это совсем не то, что мне надо. Мы изменились, Нэнси, просто мы стали другими.
Она заплакала. Ему было тяжело видеть ее слезы, и он отвернулся. Наконец Нэнси прервала затянувшееся молчание.
— Я же сказала, что начала подумывать о ребенке.
— Слишком поздно, — ответил Эрик.
— Почему? — Она перегнулась через стол и накрыла его руку своей ладонью.
Он не сделал попытки освободиться.
— Потому что это будет актом отчаянья, и совсем не дело заводить ребенка только для того, чтобы вновь сойтись. То, что я натворил в эту злосчастную ночь, — непростительная глупость, я прошу у тебя прощения.
— Эрик! — взмолилась она, не отпуская его руки.
Мягко, но решительно он высвободил руку и спокойно сказал:
— Дай мне развод, Нэнси.
После долгой паузы она ответила:
— Развестись, чтобы позволить ей завладеть тобой? Никогда!
— Нэнси...
— Мой ответ — нет, — твердо повторила она, встала со стула и начала собирать рассыпанные по полу деревянные фрукты. — Я не хотела затевать войны, — сказала она, складывая груши из тикового дерева в вазу, — но, боюсь, придется. Мне совсем не нравится этот дом, но в нем есть и моя доля денег — я остаюсь.
— Хорошо. — Эрик поднялся. — Тогда я временно перееду к маме.
И вдруг Нэнси смягчилась.
— Не уходи, — взмолилась она, — останься, и мы попробуем все уладить.
— Не могу, — ответил он.
— Но, Эрик... восемнадцать лет.
— Не могу, — повторил он и, несмотря на мольбу в ее глазах, отправился наверх собирать вещи для переезда к матери.
Приехав к матери, он никого не застал в доме, но на кухне над мойкой горела лампа, освещая грязную кастрюлю, пару миксеров и два старых кухонных противня.
— Мама, — позвал он и не дождался ответа.
Телевизор не работал, ее вязанье валялось на кушетке, из клубка ниток торчал крючок. Он потащил чемодан по скрипучей лестнице в свою бывшую комнату, расположенную под навесом крыши. Это была убогая клетушка с потертыми ковриками, разбросанными по линолеуму, и изношенными шенильными покрывалами на двух кроватях. В ней стоял слабый запах испражнений летучих мышей, которые, сколько он себя помнил, всегда жили под карнизом за старыми ставнями. Иногда одна из них залетала в комнату, и они с братом ловили ее сачком. Даже в раннем детстве они не знали страха перед животными, а мать к тому же всегда следила, чтобы мальчики выпустили мышь на свободу. «Летучие мышки едят комаров, и вы не должны обижать их».