— О, Бруки! — Мэгги продолжала рыдать, но это уже были слезы облегчения. Она прижималась к Бруки, и плечи ее тряслись. — Я так боялась поделиться этим с кем-нибудь.
— Боялась меня? Ты давно знаешь старушку Бруки?
— Я зз-знаю, — сказала Мэгги, всхлипывая.
— А ведешь себя как маленькая.
— Я дд-достаточно взрослая, чтобы вв-все понимать, а я вв-ведь верила ему. — Мэгги едва могла говорить, слезы душили ее.
— Ну значит, ты ему верила, — повторила Бруки.
— Он сс-сказал, что жж-женится на мне, как только получит раз-раз... — Слова утонули в рыданиях, наполнивших кухню, подобно заунывным завываниям волынки.
Бруки похлопала Мэгги по спине.
— Выскажи все, что у тебя наболело, а потом мы сядем и поговорим с тобой, и тебе станет легче.
— Я никогда, никогда не буду чувствовать себя лучше.
Бруки любила Мэгги и возразила с улыбкой:
— Нет, ты обязательно будешь чувствовать себя лучше. Высморкайся, вытри глаза, а я приготовлю тебе чай со льдом. — Она посадила Мэгги на стул и подала ей две салфетки. — А ну-ка опорожни свои сопелки и вздохни свободно.
Мэгги покорно последовала приказу, пока Бруки наливала воду и исследовала содержимое буфета. Мэгги пила чай с лимоном, и постепенно к ней возвращалось самообладание. Теперь она изливала свои чувства, ничего не опуская, рассказывала о своей боли, разочаровании, своих ошибках. Это был долгий и очень горький монолог.
— Я чувствую себя такой доверчивой легкомысленной дурой, Бруки. Ведь я не только верила ему, я была убеждена, что не смогу больше забеременеть. Когда я об этом рассказала Кейти, она прочитала мне целую лекцию. Мне стало так стыдно, что хотелось умереть. Потом она начала орать, что никогда не будет считать «моего ублюдка» своим братом или сестрой. А потом собралась и уехала к матери. А мать... я даже вспоминать не хочу, как она прошлась по мне. Но, правда, я заслужила все это.
— Ну, кончила? — сухо спросила Бруки. — Теперь я кое-что добавлю. Начнем с того, что я всю жизнь знаю Эрика Сиверсона, он не такой мужик, который может сознательно обманывать женщину. А что касается Кейти, она еще слишком молода, чтобы понять. Понадобится время, чтобы она привыкла к этой мысли. Когда ребенок родится, она изменит свое отношение. Ну а Вера... Воспитывать мать — дело вообще трудное.
Мэгги слегка улыбнулась.
— А ты совсем не дура, — покачала головой Бруки. — Да я и сама бы так думала, если бы у меня были приливы и нарушения циклов.
— Но люди будут говорить…
— Насрать на людей. Пусть болтают, что хотят. Те, кто понимает, будут снисходительны к тебе.
— Бруки, посмотри на меня. Мне сорок лет, и ребенок незаконный. Нельзя беременеть в моем возрасте. Я слишком стара, чтобы быть матерью. Есть риск, что родится дефективный ребенок. Что, если...
— Да брось ты. Посмотри на Бэт Мидлер и Глен Клос — у обеих первый ребенок появился после сорока — и никаких проблем.
Решительная поддержка Бруки сыграла свою роль. Мэгги приподняла голову и спросила:
— Да?
— Да. Знаешь, что будет? Самые нормальные роды. Тебе нужна помощь? Я давно стала специалистом по этим вопросам.
— Спасибо за предложение, но папа уже собирается это сделать.
— Твой папа!
Мэгги улыбнулась:
— Мой милый папочка.
— Хорошо, молодец. Ну если произойдет что-нибудь непредвиденное, и он не сможет помочь, сразу зови меня.
— О, Бруки, — сказала Мэгги грустно, но уже с надеждой. Самое худшее миновало. Буря улеглась. — Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
Именно эти слова исцелили Мэгги. Вернули ей самоуважение и позволили увидеть происходящее не в таком мрачном свете. Они сидели за кухонным столом, положив локти на столешницу с громоздившейся посудой, ложками, вилками — результат нервной деятельности Мэгги, и она спокойно сказала:
— А ведь мы никогда не говорили этого друг другу.
— Пожалуй, ты права.
— Ты думаешь, нужно повзрослеть, чтобы спокойно говорить такие слова?
— Может, и так. Надо ведь еще додуматься до того, что лучше сказать, чем промолчать.
Они улыбнулись, понимая, как в этот момент близки друг другу.
— Знаешь, Бруки. — Мэгги крутила в руках стакан и, казалось, изучала охлажденный льдом чай. — Моя мать никогда не говорила мне ничего подобного.
— О, дорогая! — Бруки взяла ее руку.
Подняв озабоченный взгляд на подругу, Мэгги позволила себе поддаться той пугающей пустоте, которая осталась в ее душе после разговора с Верой. Ее воспитывали истовой христианкой. Все, начиная с коммерческих телепрограмм и кончая картинками на поздравительных открытках, вдалбливали одно: нелюбовь к родителям — тяжкий грех.