— Никто из вас не любит меня ради меня самой — ни ты, ни Родди. Пока вам было хорошо, вы оба даже ни разу не подумали о том, каково мне, как я живу, как я страдаю… Все это были для вас вещи второстепенной важности…
Она подошла к Монти.
— Повторяю, я сделала все, что могла, но… Теперь я ухожу; как-нибудь устроюсь, найду работу. Если ты захочешь дать мне развод, я не буду протестовать. Я не желаю, чтобы мое имя втоптали в грязь. Не желаю, чтобы моя репутация погибла и чтобы ты мог насладиться мщением.
В душе Монти столкнулись два противоречивых чувства: сознание того, что он поступил нечестно по отношению к Сильвии, обманул ее, женившись на ней, и рядом с этим — ощущение обиды и острой горечи, словно кто-то насмеялся, надругался над ним.
Потом, несколько минут спустя, он был убежден в этом, — он ясно понял, что не имел намерения позволить ей уйти… Как она могла это сделать? Разве она не была его женой? Разве у нее было хоть одно пенни? Разве она могла обойтись без его помощи? Монти хотел излить на нее всю дикую злобу, накипевшую в его душе, и поведать ей все муки разбитой любви. Он решил раз навсегда сказать ей все, что он чувствует.
Он колотил руками по дивану, кричал, неистовствовал; с побагровевшим от гнева лицом осыпал Сильвию целым потоком обвинений, упреков, угроз: его оскорбленное самолюбие, постепенно накипавшее раздражение, то, что он столько времени напрасно добивался ее любви, — все это прорвалось наружу в обидных, пошлых и резких выражениях.
А в глубине души Монти встало в это время милое и яркое видение: Сильвия, еще совсем крошка, стоит около него и, смеясь, смотрит ему в лицо, и слышится веселый голос Маркуса: «Не правда ли, она молодец?»
У него внезапно пересохло во рту. Он почувствовал резкую, щемящую боль в сердце и вдруг замолчал.
Воцарилось глубокое, напряженное молчание. Потом Сильвия бесшумно, как призрак, поднялась и вышла из комнаты.
Монти стоял, бессмысленно уставившись на закрывавшуюся за нею дверь. Он почему-то вспомнил художника, который разрисовал эту комнату. Сильвия видела где-то такие бледно-розовые тона, и ей очень понравилась такая окраска. Монти тотчас же велел окрасить ее комнату в такой цвет — это было неожиданностью для нее… Этот художник потребовал тогда невероятную цену, но ему тогда ничего не было жаль для Сильвии…
Он сел, охваченный сильной усталостью; его сознание затуманилось, и он весь погрузился в странное оцепенение.
В первый раз в жизни он почувствовал себя стариком. Монти взглянул на свое отражение в большом зеркале над туалетным столом Сильвии, и его лицо судорожно искривилось — бледное, измученное лицо, некрасивое, мешки под глазами, горькая складка вокруг губ… Он долго глядел на себя в зеркало в раме из серебряных роз и купидонов, которые держали в руках маленькие вазочки… Сильвия ежедневно меняла в них цветы…
Внезапно лицо его вспыхнуло. Он быстро поднялся — нельзя так распускаться… Это ни к чему не приведет… Он должен позвать Сильвию, помириться с ней, признаться, что сказал лишнее. Но ведь у него были основания говорить — больше, чем у кого бы то ни было. Женщины не хотят понять этого… Они думают, что могут делать все, что им вздумается. Он подарит ей что-нибудь — скажет, что очень огорчен, извинится…
И прежде всего он отделает Рентона. Какие тут могут быть сентиментальности, когда речь идет о мужчине… А что до нежных отношений между кем-то и его собственной женой — нет, увольте. Он не желает терпеть ничего подобного.
Все еще нетвердым шагом он прошел в библиотеку.
На стеклянном столике стоял графин с коньяком. Монти налил себе порядочный стакан и залпом выпил его. Он перестал дрожать и мало-помалу пришел в себя.
В конце концов то, что они целовались, — не преступление… Когда он был молод… Но он тотчас же отогнал от себя эти воспоминания, так как ему стало стыдно.
Коньяк сделал свое дело. Монти совершенно оправился; он почувствовал голод. Посмотрел на часы — однако, время идет. Он сейчас позовет Сильвию, попросит у нее прощения. Он готов даже унизиться перед ней, лишь бы снова воцарился мир, — и в конце концов ведь она все-таки его жена, и он любит ее.
Несколько нервничая перед предстоящей встречей с Сильвией, он поправил галстук и решительным шагом направился в гостиную. Там никого не было. Монти прошел в столовую. Лакей накрывал стол к обеду. Он пошел в комнату Сильвии. Дверь была раскрыта так же, как он оставил ее, уходя… Что-то дрогнуло в его лице. По-видимому, Сильвии не было дома.
Несколько мгновений он стоял, не двигаясь, стараясь собраться с мыслями. Потом решил позвонить Китти Брэнд. Подошел к телефону, но долго колебался, не решаясь снять трубку; он не знал, с чего начать, как сформулировать свое беспокойство. Тем более, что ведь у него нет оснований волноваться. Сильвия скоро вернется… Но если она почему-либо зашла к Китти Брэнд, то он поедет за ней туда. Он так и скажет Китти — спросит, не заходила ли к ней Сильвия, — и если она у нее, то попросит Китти передать ей, что сейчас приедет.