Горькие поля

Под звуки баянного вступления на сцену вереницей – в русских сарафанах, кокошниках и с платочками в руках – выплыли участницы ансамбля.

– Хорошо подготовились, молодцы! – шепнул Пётр Семёнович Роме. – Учись, Машин.

– Учусь, Пётр Семёнович, – безропотно согласился Рома, тоже шепотом. Хотя и не совсем понимал, чему должен учиться у женского вокального ансамбля.

В эту темную ночь разбудил меня стон —
Предо мною цыганка стояла, —

завели напев женщины в кокошниках. —

Попросила она, чтобы я ей помог:
У костра ее дочь умирала.

Я пошел вслед за ней. Хороша, но бледна
Молодая цыганка лежала.

Из-под шали цветной из груди молодой
Кровь горяча струей выбегала.

Я пошел, и она тихо стала шептать:
«Ох, зачем я его полюбила?

Я любила его всей душой, горячо,
Кузнеца молодого Романа»…

На этих словах Рома подумал, что, если бы Сашка был рядом, обязательно бы ткнул его локтем или бросил многозначительный взгляд, означающий: ну что, Машин, и в прошлом веке сердца успел поразбивать?

И к своему удивлению, Рома обнаружил, что именно такой взгляд бросил на него Пётр Семёнович. Рома отшатнулся, телефон дернулся в руках. Или ему показалось, что взгляд именно такой – ироничный, даже с издевкой? Машин сморгнул наваждение, быстро взял себя в руки, выровнял картинку на телефоне.

А ансамбль продолжал напивать трагичную историю:

«…Он ушел от меня, он ушел навсегда,
Он ушел в бессарабские степи.

Он ушел от меня, он ушел навсегда», —
Нож по ручку девчонка вонзила.

Тихо было кругом, мы сидели вдвоем.
На востоке заря догорала.

Только бедная мать, только бедная мать
Над безжизненным трупом рыдала.

Когда песня закончилась, Пётр Семёнович повернулся к Роме и сказал:

– Вот что, Машин…

– Да я-то при чем? Я тогда даже не жил!

– О чем ты, Машин? – не понял Пётр Семёнович, но сразу же махнул рукой и продолжил: – Жил ты тогда или нет, но я хотел попросить тебя: приблизь лица исполнителей, когда будут петь следующую песню. А то снимаешь издалека, мимики не видно.

Показалось, значит.
Роман приблизил лица.

За Уралушкой огонечек горит,
Огонечек горит мал-малёшенек —

Огонечек горит мал-малёшенек да.
Как у этыва-то костра злы киргизы сидят —

У того-то костра злы киргизы сидят.
Рускый плен они делят: да что кому,
                                   ох да чего доставалося.

Что кому да чего доставалося.
Доставалася зятю тёщенка.

Доставалася зятю тёщенка да.
Как повез зять тёщу во большой-то аул.

Как повез зять тёщу во большой-то аул:
«Принимай-ка, жена, в дом работницу.

Принимай-ка, жена, в дом работницу да.
Ты заставь-ка ее три дела ох делати,

Как заставь-ка ее три дела ох делати да.
Перво дело делёть – да табун да пасти.

А второе дела – да куделю прясть да.
А как третье дела – а дитя охы да качать…»

Рома переводил камеру с одного лица на другое. Исполнительницы почти не двигались, лишь покачивались из стороны в сторону, и лица их оставались сосредоточенными. Рома снимал, а поверх того, что он видел на экране телефона, фантазия рисовала картины. Поле, ветер, колышущийся колосок. Киргиз ведет коня под уздцы, а в седле – женщина. Поселение, ветхие избушки, а рядом с одной из них – та же женщина укачивает чужого ребенка.

А качала дитя прибаюкавши да:
«Уж качу, ох и баю маё дититка,

А качу и баю мае дититка да.
Что по батюшке ты мне киргизеночек,

Что по батюшке киргизеночек,
А по матушке ты мне внучоночек.

Как у матушки твоей есть приметушка да:
Как на правой груди у ней родинка,

Как на правой груди у ней родинка да».
Как родная-то дочь про то услышала,

Как родная-то дочь то услышала да,
На колени-то к ней она бросалася:

«Ты прости-ка, прости, родная маменька да!
Над тобою-то я издевалася.

Ты возьми-ка, возьми коня самолучшева да,
Ты езжай-ка, езжай-ка в свою сторону».

Такого поворота сюжета Рома не ожидал. Он даже приоткрыл рот от удивления.

Песня закончилась, и Пётр Семёнович, заметив реакцию ученика, сказал:

– Да, Машин, вот такие вот бразильские сериалы происходили на земле Русской.

– Бразильские сериалы? – не понял Рома. – Я вообще-то не ожидал, что они окажутся родственниками. При чем тут Бразилия?