Вот пришлось встать, идти открывать в холодный коридор, а сейчас нужно стоять и ждать, пока она заговорит, а потом что-то отвечать.
— Николай Гаврилович! — Голос Борисовой тусклый, в нем исчезли грудные ноты. — Николай Гаврилович, что делать? Мне страшно, я не знаю, что делать.
— Почему?
— Не знаю. Мне страшно.
— У вас с собой сигареты? Дайте, кончились вечером. Она протянула коробку, это был «Казбек». Дербачев жадно затянулся, с облегчением прислонился к стене и стал курить, подолгу задерживая дым в легких.
— Ну и что?
— Вы опоздали родиться, Николай Гаврилович, с вашими нервами…
— Воловьими, хотели вы сказать? Вы за этим пришли?
— Да, пришла, — сказала она. — Я за этим пришла.
— Почему? — спросил он почти грубо.
— Мне не к кому больше прийти. Вы один… Мы никогда не говорили, я знаю.
Конечно, она знала, к кому кинуться в трудную минуту. Скажи она слово — и он забудет все прошлое и останется с нею, остался бы навсегда, хотя заранее знал, что из этого не получится ничего хорошего. Ему пришлось бы бороться с нею против нее самой всю жизнь, борьба сводила бы на нет все счастье, которое она могла ему дать. И он все равно бы согласился, не колеблясь ни минуты. И так же хорошо знал, что она не согласится.
Дербачев сцепил руки на груди — спасительное движение, чтобы не броситься к ней, не стиснуть узкое лицо в ладонях.
Он потер переносицу.
— Зачем эта комедия? Минута на вас такая нашла, Юлия Сергеевна.
— Николай Гаврилович, Николай Гаврилович, не надо, мне так нужно сейчас…
Он отвернулся к окну, рывком открыл раму — она не была заклеена. За окном темнота, стекла как черный лед — темно, ничего не видно.
— Уходите, — сказал Дербачев глухо. — Мне не легче вашего, только вы сейчас начинаете терять, а я давно на распутье. Уходите! — Зажав зубами погасшую папиросу, он глядел в темноту.
«Нет, нет, ты не имеешь права! — твердил он себе. — Ты не имеешь права сейчас сидеть и ждать чего-то. Они растеряны. Нельзя больше ждать и ничего не делать. Человека можно отстранить от дела, только если он сам этого захочет».
— Николай Гаврилович, вы в самом деле…
— Оставьте. В этом я не обязан отчитываться даже перед вами.
Он ни на минуту, ни на мгновение не переставал чувствовать спиной ее присутствие. Вот она подошла и стоит рядом. Он почувствовал ее тонкие горячие пальцы.
— Нет, нет. Молчите, молчите, ничего не говорите. Вы сильнее меня, вы всегда были сильнее. Вы нужны мне, больше никто. Не хочу ни о чем думать, ни о чем…
Дербачев повернул голову, она близко увидела его губы — две твердые складки, небритый, жесткий подбородок, услышала незнакомый запах крепкого табака и чужого тела, и ее охватило мучительное желание ни о чем больше не думать, не двигаться и остаться здесь навсегда. Пусть ее привел страх, но она женщина и знает: он не откажет сейчас в защите от ночи, от траурных маршей, от нее самой. Любую смерть нужно встречать стоя, зажигать много света, много-много света, чтобы и ночью стало как днем.
Смятая постель, стол, наполовину пустая пепельница, повсюду окурки, окурки, окурки.
Дербачев по-прежнему глядел в окно, она видела его давно не стриженный затылок, шею, чистый ворот рубашки; сейчас она была всего лишь женщиной, только женщиной, и это не позволяло ему повернуться и накричать на нее. От напряжения у него начинал мокнуть лоб.
Она со злости рванула его за плечи.
— Повернитесь же, — сказала она с яростью. — Слышите, повернитесь… Не будьте скотиной, Дербачев.
Она хотела убрать руки с его плеч — и не могла.
Его лицо близко, рядом, и руки ее по-прежнему у него на плечах. Не видеть, не видеть, забыть!
Она плакала, уткнувшись ему в плечо.
Он подождал, снял ее руки, сначала одну, потом другую. Отошел.
Она глядела на лампу и видела на ее месте горячее желтое пятно.
У оконного квадрата неподвижная фигура Дербачева.
Ничего не видеть, не слышать… Нужно еще до дому добираться. Машину она отпустила.
Юлия Сергеевна закрыла глаза и увидела Дмитрия. Юношей, с расстегнутым воротником рубашки, с тонкой, беззащитной шеей и мягкими, рассыпающимися волосами. Ей стало стыдно своих мыслей и неловко. Только не думать. Потом, потом она во всем разберется. Будет одна и во всем разберется. Только бы до дому добраться. Ведь доберется же она когда-нибудь до дому…