— Там дело покажет, Юленька. Поговорить нам не мешает, если у тебя есть время.
Сестра поправила повязку, вышла. Они помолчали, словно выжидая чего-то.
— Юленька, — сказала Зоя Константиновна, — ты прости меня, никогда не говорила… Ты видишь, совсем я плоха становлюсь. Всякое может случиться. Я не боюсь смерти, нет, пожила достаточно, хватит. О тебе все время думаю, — призналась она, и ее пальцы слабо шевельнулись. — Хорошо, что ты подошла.
— О чем ты, мама?
— О твоей жизни, Юленька. У нас ведь не может быть секретов. У меня их от тебя не было с тех пор, как ты стала взрослой.
— Ты хочешь сказать: с тех пор, как ты стала считать меня взрослой?
— Пусть так, — согласилась Зоя Константиновна. — Ты теперь видный человек, может быть, добьешься еще большего… Не знаю, хочу ли пожелать тебе этого…
Зоя Константиновна смотрела прямо перед собой. Юлия Сергеевна незаметно убрала руку. Ей был неприятен и тягостен предстоящий разговор — она понимала, о чем пойдет речь. Заостренные болезнью скулы, нездоровая желтая кожа. Юлия Сергеевна со страхом подумала, как мало она делала для матери последнее время.
— Не надо, мама, — мягко сказала она, отодвигаясь в тень, чтобы мать не видела ее молодого, здорового лица. — Ты устала, давай помолчим.
— Я не могу больше молчать и думать, Юленька. И я тебя понимаю, — добавила Зоя Константиновна, неловко поворачивая голову, чтобы видеть дочь. — Неужели ты никогда не встречала человека по душе?
«Зачем она? — думала Юлия Сергеевна, сжав руки. — Она же понимает, что мне неприятно это и тяжело». Она молчала, и Зоя Константиновна, не обращая внимания, не желая обращать внимания на ее молчание, продолжала:
— Уйду я — останешься совсем одна. А человеку одному трудно, Юленька. Не будь тебя, я бы вряд ли смогла пережить смерть отца.
— Что ты, мама! О каком одиночестве ты говоришь? Сейчас у нас такие дела начинаются — дохнуть некогда. Я только из поездки, опять надо собираться. Одиночество…
Она запнулась, она почувствовала ложь своих слов.
— Чужие люди, — настойчиво сказала Зоя Константиновна. — А тебе ведь не двадцать. Зачем сердишься? Я верю — твое счастье придет еще. Человек так уж устроен. Хотелось самой дожить.
— Ну, мама! К чему панихида? Не смей, слышишь? Да и в чем счастье? Муж? Дети? Разливать супы и подавать жаркое? Ах ты, мама! Что ты от меня хочешь? Мне хорошо! Меня ведь никто не принуждал, сама выбрала. А могла бы стать и врачом, и учительницей, как ты. Конечно, было бы легче. Каждый волен в своей судьбе. Задумаюсь иногда и вижу: правильно выбрала. Понимаешь, мама, мне трудно и хорошо.
— Может быть, может быть, Юленька. Многое переменилось. Только человеческие законы, отношения людей не отменить. Человек будет рождаться, любить, и дети будут, супы и жаркое — все будет. Никуда ты от этого не денешься… Ну ладно, ладно, молчу. Не сердись, может, глупа стала, стара, чего-то не понимаю. Иди, Юленька…
— Мама!
— Иди, иди. Устала, доченька, я. Постараюсь уснуть. Принеси мне грелку — ноги совсем не чувствую.
Зоя Константиновна закрыла глаза. Юлия Сергеевна неслышно вышла.
Дербачева в свое время побаивались в обкоме. Еще больше — не понимали. Но всегда уважали и прислушивались всерьез, он и сам любил выслушивать и докапываться до корня. Он не многое успел сделать и все же оставил после себя след, и чем больше проходило времени, тем больше о нем говорили. Его и ругали и хвалили, равнодушных не было.
Ругала его за один год постаревшая вдвое и Марфа Лобова. Она видела Дербачева всего один раз, знала его со слов мужа. Кто мог тогда угадать, какую черную беду принесет к ним в дом этот бритоголовый человек. Степан расхваливал его на все лады. Марфа не сомневалась: именно он отнял у нее мужа, и, обливая злыми слезами письма и посылки на далекую Колыму, которые вряд ли доходили, не уставала поминать Дербачева недобрым словом. Взбаламутил, и нет его, поминай как звали. Сам небось трескает икру красную да пивом запивает, и горя мало.
— Полно, маманя, — говорил ей грубым баском Егор, которому пришлось уйти из училища из-за отца.
Его исключили; поболтавшись туда-сюда, он плюнул, перетянул стопку учебников узким ремешком и пошел на стоянку автобуса «Осторецк — Зеленая Поляна», что у моста через Острицу в Прихолмском районе.
Егорка быстро вжился в село, о городе вспоминал редко, с неохотой. Не успела Марфа присмотреться к нему, а он уже научился пить самогон и пропадал на вечеринках далеко за полночь. А весной ушел с бригадой на лесоповал в Дремушинские леса, и вскоре по Острице стали прибывать в Зеленую Поляну плоты леса. Дали и Егору сорок кубов, строить новую избу, и теперь лес лежал перед избушкой Лобовых, ждал плотников. Ни у Егора, ни у Марфы пока не было думы всерьез строиться. Егору скоро идти в армию, он поговаривал опять об учебе, временами брался за книги. Марфа думала, что на ее век хватит прежней избы. Вернули б ей мужа, зачем ей хоромы?