— Ну, ну, рекламацию, — примирительно сказал Селиванов.
Дмитрий вытер руки, зашел вместе с директором в заводоуправление и поехал домой. С полпути пересел на другой автобус — к центру. По правде говоря, ему не хотелось встречаться с Борисовой, и сейчас особенно. Сам он за последние три года, особенно после запрещения готовой машины, было уже на все махнул рукой. И диплом защитил отлично, и работал уже сменным инженером, а прежнего не было: после арестов словно перегорело все в душе. Разом отшибло, и даже неполадки и непорядки не тревожили, и, чтобы не вмешиваться, он отговаривался занятостью, и верили, и он сам старался уверить себя, а если разобраться, было это подло и скверно. Заставить себя поступить по-другому просто не мог, вернее, не хотел — озлился и ничего не понимал. Как-то само собой оставались привычная, повседневная работа, дом и завод, завод и дом, дневной план, месячный план, прогрессивка, летучки, собрания. Прошел день — и хорошо, и ладно, можно отдохнуть, почитать, походить с Катей на лыжах, и отдых оправдан, и хлеб насущный — тоже, а что больше нужно человеку? Где-то в верхах бушевали смерчи и бури. Думал, что все дело в масштабах. В Москве — свои бури, на всю страну, отдаются в любом уголке земного шара, в области — свои: третий год баламутили с этой стройкой, а толк будет или нет, неизвестно. Да и в самом себе нужно разобраться. Интересно, как там она — Юлия Сергеевна.
«Юлия Сергеевна», — повторил он про себя и с некоторой иронией, и с неожиданной грустью. Дмитрий, положив на подлокотники кресла руки, поблескивающие светлыми волосами, слушал Юлию Сергеевну и думал про себя: «Нет, нет, не для меня, ясно, конечно, куда ты клонишь, но не для меня. Дудки!»
Юлия Сергеевна взяла папиросу, привычно постучала мундштуком по коробке, разглядывая объемистый сноп пшеницы на этикетке, прикурила. «Осторечанка-12», — прочитала она. — Хороший сорт. В прошлом году в среднем дала восемнадцать».
Они сидели в опустевшем зале, она попросила его остаться, поговорить.
— Ты все куришь, Юля? — спросил Дмитрий неожиданно, скорее чтобы заполнить паузу, и спохватился. Строгие, обшитые деревом стены конференц-зала мало располагали к фамильярности. Ей приятно было его «ты», и она слегка пожала плечами.
— Мы видимся не чаще одного раза в год, Дмитрий Романович, а то и реже, — сказала она после глубокой затяжки. — За это время можно состариться и воспитать внуков.
«Ну, насчет внуков рисуешься», — подумал про себя Поляков, искоса окидывая ее худощавую фигуру, длинные ноги, яркий рот.
— Так что же, Дмитрий Романович? Соглашайся, — гася папиросу, сказала она свободно, приятельски.
И он сразу почувствовал перемену: да, это первый секретарь. Он сразу подтянулся и выпрямился.
— Нет, Юлия Сергеевна. Переоцениваешь. На такую работу не гожусь, я совсем другой человек. Противна всякая службистика: доклады, прения, заседания. Пожалуйста, пойми. Выдвинула ты нашего Малюгина — правильно. Хотя я лично… Не знаю, что ты выгадала этим…
— Ты доволен своей работой на заводе? — спросила она.
— Не жалуюсь. Делаю все, к чему призван, и, думаю, хорошо. Впрочем, как умею. Краснеть не за что.
— Не верю я тебе, Дмитрий. Не хочешь говорить честно. Мне кажется, тесновато тебе на заводе.
— Напрасно, — нахмурился он, отмечая про себя ее спокойно-уверенный тон.
Стыдясь своей искренности и оправдываясь перед собой, он сказал:
— Люблю завод, сколько с ним для меня связано, ты знаешь? Было время, жить совсем не хотелось. Завод помог. Нет, уходить не хочу. Не ради красного словца сказано. Ты чувствуешь, например, вкус железа? Смены — все в беготне, в ругани. Нет, Юля, завод для меня — особая статья. Было трудно, но сейчас вроде бы все становится на свои места.
— Вот, значит, как! — Борисова глядела умно и внимательно, и Дмитрию стало неловко — до последнего времени работа на заводе уже не приносила ему внутреннего удовлетворения. Подчас он чувствовал себя всего лишь деталью в огромных и властных руках автомата, не знавших ни весны, ни зимы, ни дня, ни ночи.
Он не сказал об этом, разговор начинал надоедать. Просто встать и распрощаться — Борисова сама того не подозревая, растревожила его. Больше всего хотелось встать и уйти. Он перекинул ногу на ногу и остался. И потом это мальчишество — встать и уйти.
— Понимаешь, не верю. На этой должности буду ли на месте, принесу государству больше, чем я приношу сейчас? Вряд ли. Это Малюгину по вкусу. Знаешь, Юля, мне кажется, основные битвы разворачиваются тут, в непосредственной сфере производства, тут решается все. Мое дело давать уголек на-гора. Практика — святое дело.