— Хитришь, хитришь, Дмитрий. Так мы ничего не сумеем сдвинуть с места. Вон у нас какая буча с гидростанцией. А как начинали? Вспоминать не хочется. Что бы там ни говорили, через год ток пойдет по колхозам. Сюда мы все вложили. Ты можешь стать главным инженером на заводе. Со временем можешь, не сомневаюсь. Все равно мало ведь для тебя, всего и тогда не сможешь отдать. А без этого как? Понимаешь?
— Нет, Юля, благодарю. Лучше пойду куда угодно. В шахту, в колхоз, инструктором не хочу.
— В колхоз?
— Да, и в колхоз. А что? Чем колхоз хуже?
— Если ты в самом деле думаешь о колхозе — вот тебе моя рука. Такую возможность мы тебе с удовольствием… — добавила она, улыбаясь, и Дмитрий понял, что она не шутит, ловит его на слове. Почти поймала. Он рассердился.
Посмеиваясь, она наблюдала за ним, покачивая носком туфли.
— Вот, например, Зеленая Поляна. Послали туда Тахинина с мукомольного комбината — хороший работник. Не тянет. За три года переменился колхоз. Сейчас колхозники с ножом к горлу к секретарю райкома. Решили общим собранием снять. Ты ведь знаешь. Хозяйство трудное, сложное, мы вовремя недосмотрели, не схватились. Катится колхоз вниз — теперь одно из самых отстающих хозяйств.
— Еще бы… Такими, как Лобов, бросаться…
— Здесь, Дмитрий, выразить сожаление ничего не значит. Что случилось — случилось. Геройство на словах — вещь, конечно, тоже нужная. На деле оно все-таки нужнее, геройство.
Захваченный врасплох оборотом разговора, Дмитрий молчал. В словах Борисовой была своя логика. Так вот просто — раз, и готово? Он мог бы ей многое сказать. О ночах, когда казалось, что в жизни потеряно самое главное — справедливость. Месяцем раньше он мог бы задать тысячу вопросов. Например, о Дербачеве. Спросить, где однорукий Степан с его мертвой хваткой. А новая машина? А Капица? Нелюбимое «детище» Якова Клавдиевича оказалось, возможно, последним в его жизни. Недавно ведь опять заходил к его жене, — ничего не слышно. Капица был всегда деятелен, весел и остроумен до едкости, а во время ареста у него оказалось маленькое, как-то сразу ссохшееся личико. Можно многое понять, простить, забыть. И прошлое можно забыть. Только вот такого лица и неожиданно непомерно больших ушей Капицы забыть нельзя. А какие у него были понимающие, до отрешенности мудрые глаза…
О многом можно было бы сказать. Но теперь и без этого скоро все окончательно станет ясно. Он уверен теперь, что ни Капица, ни Лобов не виноваты. Ведь как просто: «нарушена законность». Взяли и посадили. А разве у одного пострадавшего искалечена жизнь? Нет. У десятков других, которые не только знали точно, но хотя бы чувствовали, что посадили напрасно, без вины.
Он мог бы сказать и это, да ведь ей, пожалуй, потяжелее, чем ему. Его не обмануть спокойным тоном. Как раз это спокойствие и будничность — всего лишь инерция, привычка, может быть, неосознанное желание уйти от самого потаенного в себе. А то, что она все время настороже и сразу пресекает малейшую попытку хотя бы чуть-чуть расширить тему разговора? Ей кажется, что делает она это незаметно. Ах ты, Юлька… Ну отчего ты такая? А мне ведь не легче, уж мы-то могли поговорить откровенно. А может быть, в твоих словах сейчас большая правда? Может, мне в самом деле лучше уйти в колхоз? И вообще — интересно, ведь там будет труднее всего.
— Ну что, Дмитрий? — неожиданно услышал он. — Говорить о правде, болтать, я имею в виду, всегда легко. А вот так?
Он медленно поднял голову и прищурился. У нее были сейчас совершенно черные, как сухой антрацит, глаза, и он с трудом удержал себя, чтобы не вскочить с кресла. «Не смей! — хотелось ему крикнуть. — Что ты проверяешь? Мы с тобой остались далеки, но у нас была юность, я не хочу знать тебя такой. Что ты проверяешь? Коммуниста? Совесть человека? А кто тебе дал право?»
Он сидел молча. Он сейчас не только понимал Юлию Сергеевну до проницательности ясно и верно, но он, неожиданно для самого себя, понял, что она ему все-таки не безразлична, что в ходе простого, казалось бы, разговора они подошли к чему-то большому и, может быть, от его решения будет зависеть многое в ее жизни. Возможно, все. Сейчас он не имел права ее ударить, что едва не случилось минуту назад. Й это не жертвенность, проверялось самое важное, и не в самих себе, а вообще в человеке, в жизни.
— Сомнительный эксперимент, — сказал он с облегчением, подавив почти болезненную вспышку беспокойства и раздражения.
Юлия Сергеевна не поняла, а может быть, сделала вид, что не поняла ни его слов, ни его состояния.
— Понимаю, Дмитрий, сразу трудно ответить. Посоветуйся с товарищами на заводе, дома. — Она хотела и не могла заставить себя сказать «с женой». — Тут ведь не только за свою жизнь отвечать придется.