Он опять широко раскрытыми глазами стал оглядывать тесную избу. Выпавший из печи кирпич, гнилое тряпье на топчане, непривычно волнующие запахи давно заброшенного жилья. Да, и это помогло ему, очень помогло. Так иногда вид могилы помогает понять в жизни самое главное. Странно, очень странно. Все, что он делал раньше, с тех пор, как помнил, было лишь подготовкой именно вот к этому, самому тяжелому и самому закономерному шагу. Он вспомнил детство, мать, Юлю. Его привлекали подвиги, — он не сразу понял, что иногда просто быть честным — великий подвиг. Вот он сейчас один и волнуется, здесь ему не нужно скрывать, что он волнуется, как мальчишка. Пусть толчком для этого послужил последний разговор с Юлией, она сама, ее состояние. Хотела она или нет, это был толчок; борьба, в которую он неожиданно вступил, для него оканчивалась вот здесь, сейчас. Победа? Просто начало?
Он сидел и никак не мог справиться с нахлынувшими мыслями и все оглядывал и оглядывал заброшенную, холодную избушку.
Хотел он или нет, все вокруг принадлежало ему. Он увидел, какой трудный и большой путь позади, особенно последние десять лет.
Что они принесли ему — десять лет? Он недоволен последними годами своей жизни, сейчас он видел все последние годы, все десять, сложных, огромных, запутанных, и себя видел — где-то на отшибе, в стороне, он жил узко, сознательно узко, он берег себя и намеренно отодвигал все, что могло помешать покою. Машина — не в счет, он ведь не участвовал в борьбе, боролись Капица, Дербачев, он же был просто исполнителем. А люди, оказывается, работали и боролись, вон оно как вскрылось… А может, он больше прав, чем виноват. Разве не нашел он Катю, стариков Дротовых, много других хороших людей, разве прошли десять последних лет бесследно? Конечно, нет. Ведь приняли его за что-то в партию, и работал он честно, на совесть, сколько раз оказывался на Доске почета. А Катя, как она каждый раз радовалась. Все-таки нужно сейчас понять и ее. Немало ей пришлось повидать, и теперь все непривычное встречается с опаской.
Осмелевшие было мыши опять бросились в разные стороны от его движения, раскатились в щели юркими серыми шариками. И Дмитрий опять вспомнил Борисову и разговор с ней. Он представлял себе ее работу, ее состояние и все больше хмурился. Она была далека и так незнакома теперь, что он не мог остановиться на чем-то определенном. Он ее просто не знал и мог легко ошибаться.
Егор Лобов указал на широкую постель:
— О чем говорить, Дмитрий Романович. Только придется со мной в одной комнате, в другой мать ложится. Пожалуйста, хоть неделю, хоть месяц.
— Дней пять, Егор, не больше. — Поляков стряхнул с пальто паутину, разделся.
— Вон вешалка, Дмитрий Романович.
— Спасибо.
— Сейчас мать вернется, даст перекусить. Сало есть, яйца. Здесь у нас проще. Можно и поллитровочку, я как раз захватил по дороге.
— Не надо, успеем, Егор. Я не очень голоден, вот только мороз прохватил.
— В таком случае поллитровочка непременно нужна — мигом согреетесь. Я сам только ввалился. В баню вот сбегал. Линию тянем от ГЭС. Целый месяц, сейчас другая бригада сменила.
— Ну, как работается?
— Наше дело известное. Ямы долбили, провод тянем. Даже подвешивал как-то. Один монтажник показывал.
Потирая руки, Поляков на ходу повернулся:
— Пьешь, Егор?
Егор поморгал белесыми ресницами, шумно вздохнул.
— У нас тут один мужичок есть, Петрович, сосед.
— Знаю.
— Вот он часто говорит: не пьет один столб и то в дождь сыреет. — Егор засмеялся, подумал и добавил решительно — А что, иногда приходится. Даже нужно. Сам редко пью. В армию вот-вот, наверное, весной принесут повестку. Еще и в стройбате придется топать.