— Едешь куда?
— Подстилки надо привезти, — ответил конюх и сразу перескочил на другое — Где тут сила будет от картошки да кваса. Только пузо дует. — Его явно задела помощь Полякова; сворачивая цигарку, он просыпал табак и недовольно сопел.
— Не прибедняйся, Петрович, неделю назад борова завалил пудов на пятнадцать. С неге у тебя пузо дует?
— В чужих руках кусок всегда толще, председатель. Борова не откармливал — пуды считать горазд.
— Курить тебе надо бросать, Петрович, — сказал Поляков, отмечая нездоровый желтый цвет лица конюха, остро выпирающие сквозь стеганку лопатки. — На рентгене был?
— Чего?
— На рентгене легкие просвечивал?
— А-а-а, просвечивал. С год уже. Ничего, говорят, здоров, иди вкалывай дальше.
— Ехидный ты человек, сосед, — засмеялся Поляков. — Дом на все село видный отгрохал — опять недоволен. Тебе весь колхоз вон завидует.
Из-за угла конюшни вывернулся невысокий плотный парень, молодой, в полупальто, галифе, щегольские хромовые сапоги блестели. Несмотря на ранний час, парень навеселе — в руках инкрустированный полубаян, лицо и молодая, по-мужски крепкая шея неестественно разрумянены.
— Гутен морген! — гаркнул он лихо, подходя к Петровичу, и пояснил, весело глядя на Полякова — Доброе утро, товарищи! Что делать собрался, Петрович?
— Шарниры тебе подмазывать. Идешь — собаки шарахаются в подворотни, скрипишь чертом.
— Я в самом деле спрашиваю.
— Пошел, пошел, — сердито сказал Петрович и покрутил кнутовищем. — А то, ей-ей, не посмотрю на наряд, так и торкну в одно место. Утро, а ты, непутячий, на взвод успел наступить. Добрый человек за сошку, а дурак — за гармошку.
— Неотесанный ты мужик, Петрович, — незлобиво отозвался парень, извлек из полубаяна насмешливый звук и, вежливо кивнув Полякову на прощанье, развалисто зашагал от конюшни. Издали обернулся — На Крутой Берег иду — на свадьбу к братану позвали.
— Рожала баба — не чаяла, — проворчал Петрович, снова принимаясь за дело. — Феньки хромой сынок из армии вернулся. В Германии служил. Натрескал рожу и колобродит. В город, говорит, махну, нужон мне ваш колхоз. Так-то, председатель. Кадра вся разбегается. Дурак: моргай, морган! А я, может, больше его знаю.
— На всякий чох не наздравствуешься. Всякие люди есть. Ты лучше посмотри, по всей стране что делается.
— Поговорят я бросят, надоест. Шурум-бурум.
— Что?
— Шурум-бурум, говорю. Бросят.
— Теперь уже не бросят, Петрович. Не затеем брались.
— Оно так, — согласился Петрович. — Укусить нечего будет — не бросят.
— Не только потому… Петрович покосился.
— А почему?
— Земля должна стать красивой. Чтоб светло на ней было человеку, радостно. А?
— Скажешь… Что она тебе, председатель, девка?
— Слушай, сосед, давай серьезно. Вот ты все колхоз материшь. Допустим такое: дают тебе десять гектаров земли и говорят: хозяйствуй, как прежде.
— Ну и что?
— Что бы ты стал делать?
— Э-э, председатель, заливаешь, брат. Не возьму, не кой мне ляд твоя земля.
— Не взял бы, говоришь?
— Не хочу. Горбить на ней, на проклятой, с зари до зари, свету не видеть? Помню, как батька работал. Мы теперь ученые. Что мы, хуже рабочих? Ты мне при колхозе хорошую жизнь организуй. Цепью теперь к своей-то земле не притянешь, кончилось.
— Как же понимать хорошую жизнь, Петрович?
Конюх взял оглобли, выровнял, он был изрядно озадачен и хитро тянул время. Докурив цигарку, придавил ее подошвой.
— Нам много не надо. — Конюх сдвинул шапку на ухо. — Поесть, одеться. За работу нашу чтоб платили. А так что же? Только и работают в колхозе, кому уж совсем деваться некуда.
— Мало тебе надо, Петрович. С кого спрашиваешь, не пойму. Здесь всю жизнь прожил, спрос с тебя. Кто нам хорошую жизнь на блюде подаст? Знаешь, как это называется? Иждивенчество. На Тахинина валите, а сами? Если б вы себя хозяевами чувствовали, а то так…
— Я — хозяином?
— Удивляешься? Каждый. Рядом вон колхоз «Партизан». Земля одинаковая, а там без трудодня не сидят. Прошлый год пять килограммов зерна, восемь рублей денег. У нас можно больше бы получить. Побывай у них на собрании, увидишь, кто там хозяин.
— Дай хоть столько, — проворчал конюх, явно не желая продолжать разговор. — Обещать вы умеете, Тахинин золотые горы сулил. А толку — тьфу! Одно начнет — бросит, другое начнет — бросит. Пруд хотел выкопать, бульдозеры пригнал. Погляди вон за конюшней, земли наворочено. А воды нет — деньги на ветер. Теперь вон в складчину взялись строить. Ладно, председатель, пора мне ехать. Ты вот меня тут заговорил. Тоже учудил — «красивая»… Сейчас снег привалил, так оно и бело. А так земля и земля.