Когда расходились и поздравляли его, он смутился, сказал что-то невпопад, выразил готовность работать верой и правдой, и прозвучало это неестественно и глупо. Он хотел поправиться и только больше испортил. Стоявшая неподалеку Марфа Лобова глядела на него насмешливо-сосредоточенно. Он пробрался к ней.
— Помню, Степана тоже выбирали. Тогда у нас собрание было осенью, прямо на конном дворе, — сказала она. — А потом его еще раз выбирали, когда колхозы объединились. Тогда шумно было, спорили. Господи, неужто больше не увидишь, не услышишь? Ну, поздравляю тебя, Дмитрий Романыч.
Она протянула ему сильную руку с шершавой темной ладонью.
— Спасибо, Марфа Андреевна. Я тебя тоже…
К ним подошли Чернояров и представитель из района и тоже поздравили. Парторг глядел немного настороженно, представитель из района улыбался.
— Что ж, товарищ Поляков, кончилось гибельное междуцарствие. Кстати, мне где-то переночевать нужно.
— Это мы устроим, — сказал Поляков. — Как, Василь Васильевич?
— Можно хоть у меня. Гостиницу мы пока не построили, пусть уж довольствуются.
— Магарыч бы надо с нового.
— Не заработал еще. А то поставим, как, Марфа Андреевна? Сразу с двоих, чтобы дешевле было.
— Поздновато, Дмитрий Романыч, петухи небось кричат.
Собрание закончилось около двенадцати ночи, и Полякову хотелось побыть одному. Он вышел на улицу. По всему селу стоял гомон, мужики курили у конторы, переговаривались, кое-где смеялись девушки. В дальнем конце села еще пиликала гармошка и звонкий голос старательно выводил частушку. Полякову впервые за весь месяц в деревне стало спокойно. Он отошел в сторону, нащупал в кармане брюк пачку помятых папирос и закурил. Для этого ему пришлось распахнуть полы пальто. Сердитый февральский морозец мгновенно дал себя знать. Над селом и дальше — безоблачное, в звездах небо. Откуда-то из-за конторы потягивал ветерок, дунет и стихнет.
— Перед метелью, — услышал он стариковский голос рядом и не стал оглядываться.
— И то, кум, — ответила женщина, как видно тоже пожилая и степенная. — Мартушка еще закрутит вертушку. По-старому еще март долго будет. У меня в прошлом году куры неслись вовсю. А сейчас хоть бы одно яичко на грех.
— Кормить надо лучше, кума.
— Не говори, дед Силантий, два мешка овса стравила. Или зажирели, проклятые? Картошки жалко, самим до новины не дотянуть.
— Слыхала председателя? — Теперь Поляков вспомнил голос деда Силантия. — Поменьше, говорит, надо на своих огородах копаться, побольше о колхозе думать. И трудодень будет. Хочет понежские поля распахивать. Они от войны так и заросли лесом. Там, дай бог памяти, под тыщу десятин, не меньше. Все пшеницей на первый год хочет затурить, а? Вон как все расшумелись.
— Да что, кум, бабы еще с фермы говорили — боевитый.
Дмитрий стоял близко, отделенный густыми, в прозрачном голубоватом снегу кустами акации. Шумно расходился по селу народ; укрытые снегом, редко-редко светились окнами хаты.
— Его устами да мед пить, — раздумчиво сказал дед Силантий. — За весь мой век один хороший председатель и был, Степка Лобов. Потому свой был человек, народу хорошего хотел. Помнишь, кума, в последний год своего председательства по три кило дал на трудодень? От него и Марфушка-то человеком стала. Видала, до правленцев дошла баба. А этот Митька пока што кот в мешке. Поживем — поглядим. Вон он как за Марфушку — двумя руками.
— А что, хорошо, Марфа-то бессменно на ферме парится. Так и надо: кто работает, того и выбирать. Нас с тобой не выберут.
— А мне без нужды, свое отработал. Мои вон дуры на
Алтай собрались, Клавка с Полькой. Хлебные места, говорят. Там, пишут, делов таких наворотили — страсть. Со всей Расеи посъезжались, хлеба, мол, горы. И путевки у них уже подписаны.
Послышался женский вздох.
— Слыхала, дед Силантий. Ноги закоченели, муженек все собирается валенки подшить — никак не соберется.
Поляков застегнул пальто, сунул руки в карманы и пошел от конторы вдоль изгороди из акации. Снег под ногами размеренно поскрипывал. Его скоро окликнули, и он остановился — голос показался ему до удивления знакомым. «Не может быть», — подумал он, издали приглядываясь к высокой тонкой фигуре в короткой шубке и пуховом платке и угадывая окончательно.
— Добрый вечер. Это вы? — спросил он, пожимая холодную маленькую руку. — У вас что, нет перчаток?
— Есть. Здравствуй, Дмитрий. — Она поморщилась от его официального тона. — Можно ведь по-человечески, без «вы».