Он подумал о том, что убеждает сам себя, торопливо прошагал через дворик. Дома никого не было. Он нашел ключ там, где всегда, под старым ведром. Походил по домику: все чисто, прибрано, вымыто, в выскобленный желтый пол упирался солнечный столб. На столе, где Вася делал уроки, накрытая газетой, стояла незаконченная модель самолета.
«Значит, будет теперь к пяти», — подумал он, не раздеваясь, присел к столу и написал записку. Дел в городе хватит дотемна еще, успеть бы к старикам забежать.
Только к пяти часам он зашел к Дротовым. «Не разорваться мне, — подумал он. — Приду домой позднее…»
В кухне тепло, на столике стертая клеенка. Дмитрия разморило от тепла, от вкусных запахов, окруживших его, тетя Маша успела сварить свежий мясной суп, изжарить пирожки. Пирожки хрустели и таяли во рту — Дмитрий давно так вкусно не ел.
«Вот ведь как, — думала тетя Маша. — Ничего не поймешь в этой жизни. После войны люди не те стали. Чего ему было, спрашивается, в колхоз? Парень здоровый, видный, работник, водку не пьет. И на заводе, Платон говорил, ценили».
Она жалела Дмитрия, сердилась на Солонцову, — муж в деревне похудел, три шкуры с себя дерет, а она и не чешется. Тетя Маша всегда считала Катю неровней Дмитрию и только не говорила вслух, даже старику. Сейчас она ругала ее разными словами, ругала про себя и все хлопотала, что бы еще сообразить повкуснее своему любимцу.
— Выпей чаю со мной, тетя Маша, хватит тебе топтаться, — сказал Дмитрий. — Да сядь, сам налью.
— Что ты… что ты, — притворно возмутилась она и, утерев губы, села в уголок на краешек стула, довольная.
— Чай какой ароматный, я еще налью, — сказал он задумчиво.
— Пей, Дима, пей. Вон как ты за этот месяц обрезался,
щеки ввалились. Когда же назад?
— Завтра утром поеду.
— Дима, — начала она робко, — ты на меня не сердись, если что не так… — Она видела, как у него напряглись скулы. — Я вот думала, все думала: один там будешь? Катя-то что же, поедет? Нехорошо одному, Дима. Житье-то дают?
— Конечно, вот устроюсь окончательно, не в квартире дело.
— Устраиваться вместе надо, Дима. Вон и носки у тебя грязные, рубашка — ворот лоснится. Знаешь, приедет Платон, скажу ему… Если ты решил насовсем в деревню, что нам в городе делать? Работа ему найдется, на твоей шее сидеть не будем, не думай. Немного нужно нам, старикам… — Она не договорила.
— Тетя Маша, не надо, я никогда вас не брошу, ну, полно, будет. А Платон Николаевич надолго ли?
— В Читу укатил, старый, заказы там. Держат второй квартал. Кого ж посылать? Известно, Дротов, говорят, протолкнет. А ему-то уж и трудненько разъезжать.
Тетя Маша осторожно, чтобы не плескалось, опустила блюдечко с чаем на стол и утерла глаза.
Дмитрий глядел на ее сморщенные пальцы. Никуда не хотелось уходить отсюда, от этого тепла, от старческих ласковых рук в морщинах.
— Ладно, тетя Маша, — сказал он неуверенно. — Поговорю вот сегодня…
— Ступай, Дима, ступай. Обидится еще.
— Передавай привет Платону Николаевичу. Скоро опять буду.
— Спасибо, не забывай стариков. Ты, Дима, не очень с женой-то, не царских кровей, всех нас, вместе взятых, покрепше будет. Смотри, себя того… не заезди.
— Ладно, ладно, тетя Маша, — засмеялся Поляков. — Так готовить вам хату?
— И то, старику сразу скажу.
Она была дома, в халатике, с влажными волосами — сбегала в душ — и, как показалось Полякову, помолодевшая и пополневшая. Она обняла его — рукава халата скатились до плеч.
— Как я соскучилась! — сказала она. — Почему так долго?
— А ты? Почему ни письма, ни звонка? Я же писал…
— Ты ничего не ел?
Поляков поцеловал ее и засмеялся.
— Я ужинал, но ты ведь не поверишь.
— Митя, ты ужинал без нас! — всплеснула Солонцова руками. — Вася, Вася! — позвала она. — Раздевайся, давай пальто. Ты у Дротовых был? Вася же!
— Тшш! — сказал Поляков. — Не очень шуми, парень стесняется; На все твои вопросы буду отвечать потом.