— Не пущу, — сказал дед Силантий. — Я сказал — нет, никуда не поедут. Пусть дома работают. Здесь делов непочатый край.
Манька, ставившая чугун с остатками щей под загнетку, молча достала из печи чугунок с картошкой, поменьше, стала раскладывать по мискам.
— Клавка, сбегай за огурцами, — приказала она. — Забыла достать. Рассолу зачерпни, я с рассолом буду. А ты, Полька, после обеда дрова не забудь, твоя очередь. В печку надо положить, завтра не растопишь.
Дед Силантий, разгораясь все больше и больше, и оттого, что с ним не хотели разговаривать, и оттого, что молчание, словно по уговору, означало всеобщее несогласие, вновь стукнул по столу.
— Кто здесь, я спрашиваю, хозяин? А? Кто вас на ноги поднял, когда мать отошла? Кто хату вам поставил, одевал, обувал? Вон, вторую половину отгрохал — хоть зайцев гоняй.
Он говорил, все повышая голос. Манька в сердцах оборвала:
— Хватит, батя. Ты, ты хозяин. Никто тебе ничего не говорит. И что ты зря мелешь? Хата одна, а нас вон, еще восемь девок. Бахвалится, бахвалится… А лес вон Полька заработала, ей дали. Из готового можно. Вторая половина… Нашел чем корить. Что мы с твоей хатой делать будем? Ну, мне некуда, под пятьдесят, слава богу, а им-то жить надо. Клавке — двадцать, а Польке и того меньше. Им жить надо, пущай едут, зря ты расходился. Что они тут у тебя видят? Пущай едут. Люди едут, и они пущай. Белый свет посмотрят. Человека, может, хорошего встретят. Ты сам подумай, нечего тебе антимонии разные расписывать. Путевки у них получены, сколь раз в город бегали, Тахинин-то не хотел пущать.
Деда Силантия от сытой еды разморило, тянуло в сон, он давно уже почувствовал, что на этот раз ему не поставить на своем и девки не послушаются.
— И правильно не хотел, вот я к новому председателю схожу, — проворчал он, выдвигая последнее, о чем думал давно. — Ну, в колхозе мало получать приходится, так што из того? Налогов нет, можно скотину лишнюю развести. Себе будет, и на ваши тряпки можно. Девкам-то куда разъезжать, потом они тебе поднатащат сюда. Не семь, а десяток ртов станет. Замолчи, Манька, медаль у тебя есть, а все ты баба.
— Сейчас на бабе, батя, весь мир стоит.
— Много ты понимаешь, я вижу, — совсем вяло пробормотал дед Силантий. — Я тоже своим детям не враг. Добра им хочу.
— Вот и пущай едут. Раз захотели — пусть. Как сам молодой был, не думал особо. Вон нас сколько, — Манька кивнула на стол, на сестер, и дед Силантий растерялся перед такой дерзостью старшей дочери, весь как-то сник и словно уменьшился в росте.
— Цыть! — сказал он Маньке, тяжело поднимаясь из-за стола.
Никто больше ничего не сказал, последнее слово, видимость отцовской воли и власти должны остаться за отцом, и тогда все уладится постепенно.
— Ознакомилась с вашими наметками, Парфен Иванович. В основном согласна.
— А в деталях, Юлия Сергеевна? — спросил Мошканец, шевеля одутловатыми щеками и откидываясь на спинку кресла.
— Думается мне, Осторецкому сельхозрайону ссуду на строительство следует увеличить. По крайней мере вдвое, Парфен Иванович.
— Мотивы, Юлия Сергеевна, простите?
Она, недовольная его нежеланием понять, вновь пробежала глазами цифры, названия районов, и Мошканец, полузакрыв глаза, ждал.
— Близость большого города, Парфен Иванович. Сейчас вон какие перемены, всего сразу не изменишь. Нужно учитывать. Хорошо иметь, назовите как хотите, показательные во всех отношениях хозяйства.
— Понимаю вас, только…
— Какие у вас возражения?
— Никаких, кроме справедливости и здравого смысла, Юлия Сергеевна. Простите, я повторяю, возможно, здесь вы правы больше и я не учел. Вокруг города у нас и без того довольно приличные и сильные колхозы. За немногим исключением. Глубинные районы, такие, как Баровский, Ягренский…
— Знаю, недавно ездила.
— Хотел вам напомнить, Юлия Сергеевна. Сейчас бы надо посерьезнее подходить, вон что идет кругом.
Юлия Сергеевна бросила на него быстрый косой взгляд, лицо у нее за последнее время словно подсохло, и лишь глаза стали больше. Чего ему надо, этому старику? Был же разговор на бюро после ее возвращения из Москвы, она все обстоятельно и подробно изложила. А вступать в какие бы то ни было разговоры она не может, просто нет пока сил. Они все кругом словно сговорились, только этого и ждут. Она ведь умеет держать себя, она для всех должна оставаться спокойной и уверенной. Может, и строительство ГЭС она напрасно затеяла, но теперь поздно об этом, слишком поздно. Признал даже Дербачев. А возможно, еще что-нибудь переменится, и ГЭС станет ее активом… Возможно… Впрочем, ничего она не знает, только в одном уверена: нужно быть спокойной. Больше ничего.