Решаю: раз уж так получается, нечего мне больше в Риге зря время терять. Поеду к Лубанскому озеру. Вряд ли кого там встречу из тех, кто мне нужен. Зато еще раз на озеро взгляну, пройдусь по пустынным, унылым, коричнево-серым, но чем-то щемяще привлекательным местам.
И там, на дальнем хуторе возле озера, встречаю — представьте себе! — «партизанскую сестру». Да, да, ту самую, с тремя малолетними детьми. Только теперь она уже не «партизанская сестра», а скорее «партизанская бабушка». И дети давно уже оперились, выросли и разлетелись из родимого, но очень уж одинокого гнезда среди болотных камышей.
Звать «партизанскую бабушку» Мартой Реблис. Поводила она меня по партизанским местам.
— Вот здесь их штаб был, русских партизан… Теперь тут посуше, а тогда под ногами — чмок-чмок…
Объясняться нелегко. Марта Реблис не знает толком ни русского, ни тем более немецкого. Говорит только на латгальском диалекте латышского языка, который я понимаю с трудом. Ей меня понять проще — я знаю литературный латышский.
— Как вы с ними объяснялись, матушка Реблис?
— А чего там долго объясняться? Записку сунут, так я и без всяких объяснений знаю, куда ее деть. Раненого приволокут, тоже без долгах речей все ясно. На крайний случай, звали в помощь нашего, латыша. Я уж не помню теперь, как его имя было. То ли Криш, то ли не Криш…
Эта простая малограмотная крестьянка ловко водила за нос и своих местных фашистских начальников, и гитлеровских «сверхчеловеков» из рейха. Не раз являлись они к ней на хутор:
— Чужие люди приходили?
— А как же! Вот вчера.
— Да? — оживлялись те. — Откуда? Как выглядели?
— А вот точно так же, как вы. Только таких цацок, — она указывала на витые из металлической нити квадратики в петлицах, — таких цацок, как эти, побольше.
— Тьфу, дура! — плевались те с досадой. Или остановит ее патруль, когда она возвращается из прибрежных зарослей:
— Э, баба, покажи бидон!
Она протягивает бидон, до краев наполненный молоком. Солдаты довольно улыбаются:
— Лаби, лаби!
Не встречалась, значит, эта латышка с «бандитами», не поила их молоком.
А простодушная с виду Марта, хорошо изучив повадки карателей, специально надаивала полный бидон молока, когда уходила с хутора на условленную встречу с партизанами. Обеспечивала, так сказать, себе алиби.
К сожалению. Марта Реблис никого из партизан по фамилии вспомнить не смогла. Да и не знала она, скорее всего, никаких фамилий. Только имена: Ваня, Жора, Саша…
Из города Даугавпилса, где прошла моя комсомольская юность, где я прожил бурные последние предвоенные годы, снова названиваю в Ригу:
— Не вернулся с курорта товарищ Кадаковский?
— Нет. И не скоро еще вернется. Недели через две звоните, не раньше.
Ну, все пропало! Через день мне уезжать на Алтай. «Что такое не везет и как с ним бороться?»…
Без тени надежды, совершенно машинально спрашиваю:
— Скажите, пожалуйста, где он отдыхает? Как будто мне теперь не все равно: на Кавказе или в Крыму?
И вдруг слышу в ответ:
— В санатории «Межциемс».
А это совсем рядом, у меня под боком! Ровно в шести километрах от Даугавпилса.
Вот как в жизни бывает! А критики иногда ставят мне в упрек приверженность к острым сюжетным поворотам…
В тот же день договариваюсь по телефону о встрече.
И вот я уже в палате санатория, где проводит свой отдых Игнат Игнатьевич Кадаковский, бывший комиссар партизанского отряда Антона Поча.
Представляюсь, Крупный грузноватый мужчина, внимательно вглядываясь, предлагает сесть, усаживается сам. Писатель с Алтая? Причем говорит по-латышски?.. Он явно озадачен.
— Не встречался ли вам на партизанских стежках-дорожках товарищ с не совсем обычной фамилией — Ассельборн?
— Михаил Иванович? А как же!
Улыбка поразительно преображает лицо моего собеседника. Оно сразу становится намного моложе, в уголки глаз сбегается множество добродушных морщинок, а небольшие голубые глаза лучатся совсем по-детски. Если верно, что лицо — зеркало души, то в этом зеркале отражаются прежде всего большая сердечность и доброта. Трудно представить себе человека с такой улыбкой строчащим из автомата по живой цели. А между тем Игнат Игнатьевич Кадаковский — заслуженный партизан, имеет много наград за храбрость, проявленную в боях.
Теперь мы быстро находим общий язык, и он начинает с увлечением рассказывать.
Ассельборн! Такой человек не может не запомниться. Эта удивительная выдержка, это непоколебимое спокойствие… Людей, подобных Ассельборну, встречаешь не часто.
— Вы, наверное, знаете, что он погиб?