— Везите в операционную, — сказал Петров, не раздумывая. — Я буду через полчаса.
— Спасибо, — главный врач помолчал, потом добавил тише: — Только поторопитесь, Иван Павлович. Пульс слабый, давление падает. Ждать долго не сможет.
Петров положил трубку, повернулся к телефонистке.
— Соедините меня с извозчиком.
Через пять минут он уже сидел в пролётке, трясясь по замёрзшим мостовым, кутаясь в воротник пальто. Пока ехал, предвкушал — вот зайдет в операционную, возьмет инструменты… Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что настроение его поднялось. Вот его дело, настоящее. А не это… Он с отвращением посмотрел на папку со своими заметками. Грибы какие-то, целлюлоза, крахмал… Тьфу!
Санитары уже приготовили операционную, на столах лежали инструменты, горели керосиновые лампы — пять штук, как на фронте.
— Иван Павлович! — главный врач встретил его у входа. Коротко пожал руку. — Раздевайтесь, мойтесь. Всё готово.
— Что с пациентом? — спросил Петров, уже снимая пальто и пиджак.
— Кровотечение не останавливается. Мы ввели камфору, кофеин — не помогает.
— Рентген?
— Нет. Ждём вас.
Иван Павлович быстро вымыл руки, натянул перчатки — старые, много раз стиранные, но ещё крепкие.
Операционная городской больницы была похожа на боевой лагерь — тесная, заставленная столами и шкафами, с выцветшими плакатами на стенах и запахом карболки, который въелся намертво. Керосиновые лампы — пять штук, кто-то принёс ещё две — горели в полную силу, но света всё равно было мало, и хирургам приходилось работать почти вслепую, полагаясь на пальцы и опыт.
Иван Павлович, как подрагивают пальцы. Кураж! Самый настоящий кураж, аж адреналин взыграл! Вошёл. Главный врач — старый земец с седой щетиной — кивнул на стол.
— Вот он. Железнодорожник. Сдавило вагоном.
Пациент лежал на спине, бледный до синевы, с закрытыми глазами. Грудная клетка неестественно впала справа, живот вздут. Рот приоткрыт, дыхание поверхностное, частое. Сестра уже ввела камфору, но пульс оставался слабым, нитевидным.
— Давление? — спросил Петров, надевая маску.
— Семьдесят на сорок, — ответил кто-то из угла. — Падает.
Иван Павлович едва слышно выругался. Он бы уже мог дать прогноз этой операции, но не стал думал о плохом. Кто знает, порой и чудо случается. Может быть сейчас именно такое время?
— Вливайте физраствор. И приготовьте переливание.
— Крови нет, — сказала сестра. — Запасы кончились вчера.
Иван Павлович вновь выругался.
— Тогда камфору. И грелки к ногам. Всё, что есть.
Он взял скальпель.
— Начинаем. Николай Рудольфович, вы ассистируете.
— Я здесь, — отозвались из-за спины.
Петров провёл пальцами по животу пациента — мышцы напряжены словно ремни, живот твёрдый, как доска. Кровь внутри — много крови. Селезёнка разорвана, тут Николай Рудольфович не соврал.
— Срединный разрез, — сказал он, не оборачиваясь. — От мечевидного отростка до лобка.
— Это ж большой, — заметил кто-то из санитаров.
— Большое кровотечение требует большого доступа, — жёстко ответил Иван Павлович. Хотел сказать кое-что другое, да сдержался.
Скальпель вошёл в кожу. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная. Николай Рудольфович вовремя подал салфетку, потом зажим, потом крючки. Петров работал быстро, но без суеты — каждое движение выверено, каждый разрез точен.
— Рассекаю фасцию, — пробормотал он, уходя в глубину. — Мышцы развожу.
— Хорошо-хорошо… — совсем тихо произнес Николай Рудольфович.
«Ничего хорошего», — хмуро подумал Иван Павлович, но вслух спросил:
— Давление?
— Всё так же.
— Камфору.
— Ввели.
Он добрался до брюшины. Сделал надрез, и из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь — старая, свёрнутая, перемешанная со сгустками.
— Николай Рудольфович, отсасывайте. Быстрее.
Николай Рудольфович наклонился с резиновой грушей, выкачивая кровь. Петров ввёл руку в рану, нащупал селезёнку — она была разорвана пополам, из нижнего полюса торчал осколок ребра. Черт, плохи дела. Совсем плохи.
— Вижу, — сказал он. — Селезёнку удаляем. Ножницы.
Он пережал сосуды зажимами, отсёк брыжейку, вывел селезёнку в рану. Потом — коротким, точным движением — отрезал её у ворот. Николай Рудольфович вовремя подал тазик.
— Игла. Шовный материал. Зашиваю ложе.
Он работал молча, Николай Рудольфович подавал инструменты, сестра вытирала пот со лба. В операционной было тихо, только слышно было, как скрипят перчатки, да где-то за стеной кашлял больной.
— Кровотечение остановлено, — сказал Петров через полчаса. — Промываю брюшную полость.