— Чай, — сказал Семашко. — Два чая. И хлеба, сколько дадите.
Официант кивнул и отошёл. Через минуту он вернулся с двумя стаканами мутной, тёмно-коричневой жидкости и двумя маленькими ломтиками хлеба на блюдце.
— Приятного аппетита, — сказал он и ушёл.
Семашко взял стакан, подул на чай, отхлебнул. Поморщился — чай был горьковатым, пахло чем-то травяным, не то чабрецом, не то зверобоем.
— Понимаешь теперь, Иван Павлович? — спросил он, глядя на Петрова поверх стакана.
— Что именно? — не понял Петров.
— К чему весь этот разговор. — Семашко поставил стакан на стол, отломил кусочек хлеба, положил в рот, жуя медленно, с какой-то усталой обречённостью. — Нехватка еды, Иван Павлович. Вот что у нас в стране намечается.
— Знаю, — тихо сказал Петров.
— Знаешь, — кивнул Семашко. — Но не представляешь масштаба. А я представляю. Мне отчеты приходят. Я вижу сводки из губерний. Голод, Иван Павлович. Настоящий голод. Поволжье уже пухнет. Урал — тоже. Сибирь — еле держится. А тут ещё неурожай, эпидемии, разруха… Да ладно бы просто разруха, с не справимся. Активизировались антисоветские силы, сорвали хлебозаготовки, плюс диверсии на транспорте, спровоцировали голод, которой казалось бы победили, но, вот… Да ты и сам знаешь, рассказывал про свой случай на пароходе, Ланского этого и негодяев, на которых он работал. В закромах страны — пусто.
— Но я бы не сказал…
— Иван Павлович, ты просто не видел. Понимаешь? Волна еще не дошла. То, что ты вчера или там позавчера обедал яичницей и котлету жевал — так это еще ничего не говорит. То остатки, понимаешь? А вот скоро туго будет.
Он помолчал, вытер губы салфеткой.
Иван Павлович отхлебнул чаю — тот оказался не вкусным, кисловатым.
— Николай Александрович, я всё понимаю про голод и про нехватку. Но при чём здесь я? Я — врач. Моё дело — лечить людей. Организовывать госпитали, бороться с эпидемиями, спасать раненых и больных. А то, о чём вы говорите… это же экономика. Снабжение. Сельское хозяйство. К чему здесь моя компетенция?
Семашко глянул на собеседника, в глазах его, усталых, с красными прожилками, мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли понимание.
— Твоя компетенция, Иван Павлович, — сказал он, негромко, — здесь ни при чём. И моя тоже. Мы оба врачи. Я — санитарный, ты — хирург. Но, как видишь, и я, и ты уже не просто врачи, — он улыбнулся. — Ты вон преступления раскрываешь! Я тоже много чем занимаюсь, что к врачебной теме совсем никак не относится.
Он достал портсигар, закурил. Руки его слегка дрожали.
— Понимаешь, — продолжал он, выпуская струю дыма, — сейчас уже никто не может быть просто врачом. Врач, инженер, учитель — все мы теперь ещё и… как бы это сказать… организаторы. Администраторы. А часто — и просто спасатели.
— Все равно не понимаю, — не отступал Петров. — Есть же специалисты. Есть Наркомпрод, ВСНХ, наконец…
— Есть, — перебил Семашко. — И они уже не справляются. А вернее — не справлялись. Потому что задачу спустили сверху, а с кем её решать — не знают. Поэтому обратились к нам.
— К нам? — Петров поднял бровь.
— Ко мне, — поправил Семашко. — К наркому здравоохранения. Потому что голод — это не только пустые желудки. Это эпидемии, Иван Павлович. Тиф, холера, цинга, пеллагра, сам знаешь. Это смертность среди детей и стариков. Это дистрофия, от которой люди пухнут и умирают. Это… — он махнул рукой, — это гуманитарная катастрофа. А за гуманитарную катастрофу отвечаю уже я. Теперь понимаешь? Общая беда и общий вопрос.
Он замолчал, докурил, притушил окурок о ботинок.
— Задача, которую спустили мне, — продолжил он тише, — не имеет решения в моём ведомстве. Но я должен её решить. Потому что руководство ждёт. Потому что люди будут умирать. Потому что если я скажу «не могу», то завтра на моём месте будет кто-то другой. А мне не всё равно.
Петров молчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — не на Семашко, на ситуацию.
— И что я должен делать? — спросил он. — Ехать в Поволжье и раздавать хлеб? У меня его нет.
— Не раздавать. — Семашко посмотрел на него в упор. — Да и раздавать нечего — было бы что уже давно раздали бы. Думать нужно. Организовывать. Предлагать идеи. А уж по части идей, иван павлович, ты конечно извини, но кроме тебя никого такого уникума нету. Мыслишь ты нестандартно.
— Это другое, — сказал Петров.
— Это всё одно, — отрезал Семашко. — Значит так, Иван Павлович. Ты давай не спорь. Задача поставлена. Я иду тебе на встречу, никуда тебя не отправляю. Будь в Москве, хочет, так отгул возьми на пару дней, с женой сходите куда-нибудь. Тут, говорят, театр пьесу дает. Уж какую не скажу, не помню. Но все интересно, сходите, развейтесь. Авось мысль какая и придет. А в среду мы с тобой опять встретимся и все обсудим более плотно. Договорились?