— Я бы и сам, да силы пока нет в руках…
— Федор Кузьмич, да вы что! Вы только говорите, что сделать, а я уж сам.
— И ремень вот этот осмотрите. Он новый, хороший, но натяжение слабое. Надо добавить ещё полсантиметра, тогда передача будет точной, без проскальзывания. Вот так хорошо.
— Фёдор Кузьмич, — сказал Петров тихо, — вам бы присесть.
— Успеется, — отмахнулся Лебедев, его рука незаметно потянулась к боку, проверяя, не разошлась ли повязка. — Я сяду, когда всё заработает.
Три часа они перебирали установку, слушая Лебедева. Он давал советы, показывал, объяснял. Пётр Ильич и его механики слушали, переглядываясь, но не спорили. Потому что тот говорил дело. И когда всё было готово, они снова загрузили корни в чан, запустили двигатель, и ремень, новый, туго натянутый, пошёл легко, без перебоев.
— Загружайте больше. Так… Еще. Ага, есть, пошло, — тихо сказал Лебедев.
Рабочие бросили в чан корни. Вал закрутился ровно, шумно, без рывков и задержек, и корни начали исчезать в нём, разлетаясь в мелкую кашицу.
— Работает, — сказал Пётр Ильич, вытирая пот. — Работает, Иван Павлович! Вот ведь чудо!
Иван Павлович стоял рядом, смотрел, как установка рубит и мелет, и не верил своим глазам. Всё было просто и правильно, как когда-то говорил Лебедев.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Фёдор Кузьмич, спасибо вам. Я… я не знаю, как благодарить. Выручили!
Лебедев усмехнулся, опираясь на костыль.
— Не надо, Иван Павлович, никакой благодарности. Говорю же, что я сам вам должен — с того света меня вытащили. А в механизме ничего сложно не было, просто тонкая настройка. На самом деле не сложно. Это, как я понимаю, опытный образец?
Иван Павлович кивнул.
— Как промышленную резалку будете сооружать тоже зовите настроить. Жив буду — помогу!
Вечером, когда установка работала уже на полную мощность, и чаны наполнились взвесью крахмала, Пётр Ильич принёс чай.
— Ну что ж, — сказал он. — Чай пить будем? Правда, без сахара.
— Будет и сахар, — улыбнулся Петров. — С завтрашнего дня у нас будет сахар. Настоящий, из опилок и корней.
— Из опилок? — удивился Лебедев. — Хотелось бы попробовать!
— Обязательно и вас угощу, Федор Кузьмич.
— Вот за это спасибо! Внукам буду говорить, что искусственный сахар пробовал! Не поверят…
Федор Кузьмич не договорил, сморщился. На его рубашки выступило тёмное пятно. Кровь. Повязка разошлась, и по боку начало мокреть.
— Фёдор Кузьмич! — крикнул Петров, бросаясь к нему. — Вы ранены!
— Ерунда, — отмахнулся Лебедев, но голос его дрогнул. — Разошлась малявина. Бывает.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и он вдруг побледнел ещё сильнее, схватился за костыль.
— Садитесь, — сказал Петров, подхватывая его под руку. — Сейчас я перевяжу.
— Не надо, — Лебедев попытался отстраниться, но сил уже не было. — Я сам. Просто прижмите…
Он осел на ящик, стоящий рядом, и прижал руку к боку. Пётр Ильич уже бежал за аптечкой. Иван Павлович, не обращая внимания на холод, аккуратно снял рубашку Лебедева, увидел разошедшуюся повязку и рану, которая начинала кровить.
— Вот ведь черт! Это я виноват! Не нужно было тащить вас сюда! Держитесь, — сказал он. — Я сейчас всё сделаю.
— Да вы не переживайте так, — ответил Федор Кузьмич. — Не вините себя. Я ведь только рад помочь. Правда. Что толку просто в больнице валятся? Так лучше людям помочь. А это, — он кивнул на рану, — бог даст — не помру.
Иван Павлович работал быстро, профессионально — промыл рану, наложил новую повязку, забинтовал. Лебедев сидел тихо, закрыв глаза, изредка вздрагивая, когда Петров касался больного места.
— Готово, — сказал врач, завязывая бинт. — Теперь вам нужен покой. И перевязка каждый день.
Лебедев открыл глаза. Он был бледен, но в глазах горел тот же огонь, что и час назад.
— Спасибо, — сказал он. — А теперь скажите: работает машина ваша?
Иван Павлович обернулся к установке. Вал крутился ровно, корни уходили в воду, превращаясь в однородную массу. Всё работало. Всё было готово к следующему этапу.
— Работает, — сказал он. — Спасибо вам, Фёдор Кузьмич. Спасибо.
— Не за что, — Лебедев попытался улыбнуться.
Он попытался встать, но Петров положил руку ему на плечо.
— Никаких движений. Я отвезу вас в больницу сам. И если Николай Рудольфович увидит вас в таком состоянии, он меня убьёт. Но я готов.
— Ещё чего, — усмехнулся Лебедев. — Убьёт он… Ладно, Иван Павлович. Сделал я своё дело. А теперь, если позволите, я всё же присяду. И чаю, если есть, не откажусь. Просто горячего, а то замерз, пока вы меня тут бинтовали.
На следующий день Иван Павлович проснулся затемно. Всю ночь он ворочался на жёстком диване в подсобке, прокручивая в голове последовательность реакций, проверяя цифры, пересчитывая концентрации. Химия была его стихией и в ней он кое-что соображал. Но волнение всё равно не отпускало. Слишком многое зависело от сегодняшнего дня.