Он вышел из цеха. Над заводом уже зажигались звёзды. Холодный ветер трепал полы пальто, но Иван Павлович почти не чувствовал холода. Внутри горело тепло — то самое, которое появляется, когда понимаешь, что всё получилось.
Он задержался на мгновение у ворот, достал из кармана леденец — янтарный, прозрачный, блестящий. Не сдержался, положил в рот. Довольно, совсем как мартовский кот, прищурился и побрел домой.
Иван Павлович вернулся в Москву уже за полночь. Пролётка остановилась у знакомого подъезда, и доктор, расплатившись, устало поплелся к двери.
В саквояже — банка сиропа и коробка леденцов. Игнатий Андреевич настоял: «Возьмите с собой, Иван Павлович. Пусть у вас всегда будет под рукой. Так надежнее. А то мало ли… Заводским охранникам я бы не доверял».
Иван Павлович улыбнулся этому воспоминанию. Хороший человек старик. Настоящий мастер своего дела.
Он поднялся по лестнице, бесшумно отпер дверь. В коридоре было темно. Из-под двери Коклюшкина пробивалась тонкая полоска света — сосед не спал. Иван Павлович замер на мгновение, прислушался. Тишина. Только где-то за стеной тикали часы.
Он прошел в свою комнату, тихо притворив дверь. Зажег керосиновую лампу — тусклый свет разогнал тьму. Комната была пуста. Анна Львовна оставалась в Шереметьевской больнице, под надёжной охраной, а без нее комната была какой-то покинутой.
Иван Павлович подошел к шкафу, достал с верхней полки старый саквояж. Внутри лежали чистые тряпицы и пустые банки. Он аккуратно упаковал образцы: кристаллы — в бумажный пакет, сироп — в стеклянную бутыль, леденцы — в жестяную коробку из-под чая. Сверху прикрыл чистой тряпицей, чтобы не звенели. Поставил саквояж у двери, чтобы не забыть утром.
Потом сел на кровать и закрыл глаза. Усталость накатила волной, но внутри теплилось радостное возбуждение. Завтра — важный день. Завтра он покажет всё, чего добился.
Утро началось с того, что Иван Павлович проснулся от стука в дверь. Он открыл глаза — в комнате было серо, сквозь замерзшее окно пробивался тусклый свет.
— Иван Павлович! — голос Коклюшкина звучал бодро и навязчиво. — Вы уже встали? Я чайник поставил, присоединяйтесь!
Петров вздохнул, сел на кровати. Надо было ответить, чтобы не вызывать подозрений.
— Иду, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно.
Он быстро умылся, привел себя в порядок, оделся. Саквояж уже стоял у двери — он проверил его ещё раз, убедился, что образцы на месте. Затем вышел в коридор.
На кухне Коклюшкин уже хлопотал у примуса. Рядом стоял старичок Владимир Серафимович — бывший присяжный поверенный, самый безобидный из соседей, неизменно появлявшийся на кухне в одно и то же время. Он сидел за столом с газетой в руках и очками на кончике носа.
— Доброе утро, Иван Павлович! — приветствовал Коклюшкин, оборачиваясь. — Вы поздно вчера вернулись. Я слышал, как вы проходили. Работа? Опять в Люберцах?
Иван Павлович спрятал улыбку. Вот оно, начинается.
— Да, — коротко ответил он, садясь за стол. — В Люберцах.
— Заводские дела? — Коклюшкин не отставал, наливая кипяток в кружки. — Я слышал, там что-то строят. Перепрофилируют цех, говорят. Это правда?
— Правда, — кивнул Петров. — Будем делать комплектующие для закрытых автомобильных кабин. Зимой-то в открытых кто поедет?
Он взял кружку, отхлебнул. Чай был горьковатым, без сахара. Эх, сиропчику бы в него, того самого. Попробовать, как сочетается. Но нельзя.
— А я слышал, — подал голос Владимир Серафимович, откладывая газету, — что на заводе в Люберцах что-то серьезное затевается. Люди говорят — химия какая-то.
Иван Павлович насторожился. Слухи уже ползли. Значит, надо быть осторожнее.
— Химия, Владимир Серафимович? — он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Да нет. Обычная механика. Штамповка, сварка. Скучное дело.
— А вы что, — Коклюшкин присел напротив, — в механике разбираетесь? Вы же врач, я думал.
— Приходится разбираться, — Петров пожал плечами. — Государственное дело. Надо помогать, где могу.
Сосед не отставал. Его белесые глазки буравили Петрова с навязчивым любопытством.
— А супруга ваша как? — спросил он небрежно. — Я слышал, вы её в Хирургический госпиталь положили на сохранение. Как она там? Не навещали?
Иван Павлович внутренне напрягся. Коклюшкин явно пытаялся вызнать любую информацию.
— Навещал, — ответил он спокойно. — Всё хорошо. Пока ждём.
— А когда роды? — вмешался Владимир Серафимович. — Внуков-то хочется, ох как хочется! Я уж и не помню, когда у нас в доме ребенок рождался.
— Со дня на день, — улыбнулся Петров, и улыбка вышла почти настоящей. — Спасибо за беспокойство, Владимир Серафимович.