Из своей комнаты вышла София Витольдовна — строгая дама с седыми волосами, уложенными в причёску, и с вечно недовольным лицом. Она прошла к столу, села, взяла кружку, которую ей подал Коклюшкин.
— Доброе утро, — сухо сказала она. — Иван Павлович, слышала, у вас сегодня важное заседание. Или я ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, — кивнул Петров, удивившись тому, откуда она это знает. — В Наркомздраве комиссия. Будем обсуждать продовольственные вопросы.
София Витольдовна вздохнула, покачала головой.
— Продовольственные вопросы… — повторила она с горечью. — Когда же это кончится? Я помню времена, когда в Москве можно было купить всё. Любые фрукты зимой. Ананасы даже! А теперь… — она махнула рукой. — Чай без сахара, хлеб чёрный и очереди.
— Ничего, София Витольдовна, — сказал Петров, чувствуя вдруг странную уверенность. — Мы что-нибудь придумаем. Наука не стоит на месте.
Старая дама посмотрела на него с лёгким удивлением, но ничего не ответила.
Коклюшкин поставил на стол тарелку с несколькими сухарями — единственным, что нашлось в доме к завтраку.
— Угощайтесь, — сказал он. — У меня ещё осталось немного.
Иван Павлович взял сухарь, покрошил в чай, чтобы как-то подсластить горечь. Поел быстро, почти не замечая вкуса. Мысли уже были там — в Наркомздраве, перед комиссией.
— Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора.
— Удачи, Иван Павлович! — Коклюшкин улыбнулся фальшивой улыбкой. — Верю, у вас всё получится.
— Спасибо, — ответил Петров, уже направляясь к выходу.
Он взял саквояж, накинул пальто, вышел в коридор. У парадного остановился, перевёл дух. Саквояж оттягивал руку — тяжёлый, полный образцов, надежд и планов.
«Сегодня, — подумал он. — Сегодня всё решится».
Он вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, взбодрил. Пролётка ждала у подъезда — он заранее договорился с извозчиком.
— В Наркомздрав, — сказал он, забираясь в экипаж.
Лошадь тронулась. Дорога была короткой, но Иван Павлович не чувствовал нетерпения — внутри царила странная умиротворенность. Он сделал всё, что мог. Осталось только показать результат.
Но на полпути что-то случилось. Вдоль Садового кольца, у пересечения с Тверской, Иван Павлович заметил знакомую фигуру — секретарь Семашко, молодой парень в очках, стоял у обочины и отчаянно махал руками, пытаясь привлечь его внимание.
— Стой! — крикнул Петров извозчику. — Останови!
Лошадь замерла. Секретарь подбежал, запыхавшийся, красный от холода и бега.
— Иван Павлович! — выпалил он. — Слава богу, я вас нашёл! Я уже и к дому вашему ездил, и в Наркомздрав звонил… Вас срочно ищут!
— Что случилось? — Петров нахмурился, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.
— Анна Львовна… — секретарь перевёл дыхание. — Роды начались. Сегодня утром, несколько часов назад. Но… — он запнулся, и лицо его стало серьёзным. — Ей тяжело. Очень тяжело. Врачи сказали, что могут понадобиться вы, если что-то пойдёт не так. Просили, чтобы вы немедленно приехали. Ваше присутствие нужно.
Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. В висках застучала кровь. Он посмотрел на саквояж, лежащий на коленях. Банки с сиропом, леденцы, пробирка с кристаллами… Сегодня должно было всё решиться. Комиссия ждала его через полчаса. Соловьёв, представители Наркомпрода, ВСНХ — все будут там. Он собирал их неделями, уговаривал, убеждал, доказывал. Всё было готово.
И тут — это.
Петров закрыл глаза. Перед ним встали два пути: свернуть к Наркомздраду, провести презентацию, убедить комиссию, получить финансирование. Или поехать к жене.
В первом случае — он спасет тысячи, может быть, миллионы жизней. Создаст производство, которое накормит страну, остановит голод.
Во втором — он будет рядом с Анной Львовной. С женщиной, которая ждала его ребёнка. С той, ради которой он всё это затеял.
Выбор казался невозможным. Каждое решение уводило в разные стороны, и каждая сторона вела к потере.
Он открыл глаза, посмотрел на секретаря. Тот ждал, застыв в тревожном ожидании.
— Иван Павлович, — тихо сказал он. — Я могу передать в Наркомздрав, что вы задерживаетесь. Но там комиссия… Не уверен, что они будут ждать.
Петров молчал. В голове проносились мысли, одна острее другой. Он судорожно сжал саквояж. Потом медленно, с какой-то обречённостью, разжал пальцы.
— В Шереметьевскую, — сказал он извозчику. — Быстро.
Секретарь удивлённо моргнул.
— А комиссия…
— Скажите им, что я болен, — перебил Петров. — Что у меня температура. Что я не могу сегодня прийти. Перенесите на завтра. Но сегодня — я не могу.