«Анна, держись. Я еду к тебе. Я буду рядом».
Глава 16
Пролетка остановилась у ворот Шереметьевской больницы, и Иван Павлович, не дожидаясь, пока извозчик спрыгнет с козел, выскочил на мостовую, едва не подвернув ногу. Саквояж с образцами — тяжелый, напоминающий о том, от чего он сегодня отказался, — он все же прихватил, но сейчас, казалось, совсем не замечал его веса.
В приемном покое было шумно и душно. В нос ударил плотный запах карболки — до першения в горле. Еше ощущался какой-то тревожный, больничный запах, который Иван Павлович так и не смог ни к чему отнести. За конторкой сидела полная сестра в накрахмаленном чепце. Давя зевоту, она что-то строчила в журнале, не поднимая головы.
— Петрова Анна Львовна! — выпалил Иван Павлович, опираясь руками о стойку. — Роженица. В каком она отделении? Я к ней.
Сестра подняла глаза, окинула его с ног до головы — взъерошенного, бледного, в пальто, накинутом наспех, и нахмурилась:
— Посещения в родильном отделении запрещены. Санитарный режим. Вы знаете, какое сейчас время? Эпидемии, тиф…
— Я врач, — сказал Петров, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Иван Павлович Петров, Наркомздрав. Мне нужно к жене. Немедленно. Она рожает…
Он полез во внутренний карман пальто, вытащил удостоверение и протянул сестре. Та взяла его с недоверием, повертела в руках, заглянула в фотографию, потом снова на внезапного гостя.
— Товарищ Петров… — протянула она задумчиво. — Ну, если вы врач… то другое дело. Только протокол… В общем, идите, я провожу. Второй этаж, отдельная палата. Но умоляю, руки помойте, халат наденьте, я сейчас дам. И с ботинками что-то сделайте. Не в уличной же обуви… Сейчас, тапки дам, были у меня.
Она встала, тяжело опираясь на стол, и зашагала к шкафу, где висели несколько выцветших белых халатов.
Иван Павлович натянул халат, тщательно вымыл руки, чувствуя, как дрожат пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, и он с трудом заставлял себя дышать ровно. Надел стоптанные тапки.
— Вторая палата, направо по коридору, — сказала сестра, возвращая удостоверение. — Только недолго, товарищ. Роженице нужен покой. Сами понимаете, я протокол нарушаю.
Петров уже не слушал. Он почти бежал по длинному полутемному коридору. Тусклые лампы в керосиновых светильниках давали слабый, неровный свет.
Он толкнул дверь палаты и замер.
Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она казалась маленькой и беззащитной под огромной горой подушек. Лицо было серым, губы сухими, но глаза — ясные, живые — широко распахнулись, когда она увидела мужа.
— Ваня? — голос ее был слабым, удивленным. — Ваня, что ты… Что ты здесь делаешь? У тебя же сегодня совещание! Комиссия, ты говорил… Самое важное…
Она попыталась приподняться, но Петров уже был рядом, опустился на стул, взял ее руку — холодную, тонкую, — и прижал к своим губам.
— Подождет совещание, — сказал он твердо. — Никуда оно не денется.
— Ваня, — Анна Львовна покачала головой, и в глазах ее промелькнула тревога. — Ты же говорил, что если сегодня не пойдешь, они не станут ждать. Что все может сорваться. Ты же столько работал…
— Аннушка, — Петров взял ее руку в свои ладони, наклонился, заглядывая в глаза. — Никакое совещание не стоит того, чтобы я не был рядом с тобой. Слышишь? Ты — самое важное. Ты и наш ребенок. Все остальное подождет. Хоть до завтра, хоть до послезавтра, — он улыбнулся. — Все будет хорошо. Я здесь, я с тобой.
Анна Львовна посмотрела на него. Она сжала его пальцы изо всех сил — слабо, как ребенок, — и прошептала:
— Я боялась. Ваня, я так боялась. Здесь так страшно, и доктора хмурые… А ты…
— Я здесь, — повторил он, гладя ее по руке. — Я не уйду. Ты только держись, хорошо? Дыши глубоко. Я врач, я все знаю. Скоро все закончится, и ты увидишь нашего малыша.
Анна Львовна закрыла глаза, и на лице ее появилось что-то похожее на успокоение. Она кивнула, слабо улыбнулась:
— Ваня… Воды попить можно? Что-то горло совсем пересохло.
— Конечно, — Петров отпустил ее руку, поднялся. — Сейчас, милая. Я мигом.
Он вышел в коридор, направляясь к сестринскому посту, где стоял кувшин с водой. Навстречу ему — быстрой, твердой походкой, без суеты — шел невысокий сухощавый мужчина в белом халате, седой, подстриженный ежиком, с острым, внимательным взглядом.
Петров узнал его: профессор Вартанян, акушер с огромным стажем и, говорят, тонким чутьем. Он вел прием в этой больнице последние двадцать лет, еще с царских времен. С ним довелось встретиться и познакомиться в одно из многочисленный совещаний, которые организовывал Семашко.