— Давление? — спросил Вартанян.
Старшая сестра снова накачала манжету, приложила фонендоскоп к локтевому сгибу, прислушалась. Лицо её стало серьёзным.
— Семьдесят на сорок, — объявила она. — Пульс нитевидный, сто двадцать ударов.
— Камфору! И адреналин! — крикнул профессор. — Быстро!
Сестра уже колола, вводила препараты в вену. Но пульс оставался слабым, а давление не поднималось.
— Переливание, — сказал Петров. — Нужно переливание. Где кровь?
— Готовится, — сестра повернулась к шкафу, где стояла банка с кровью. — Сейчас.
Петров смотрел на жену — бледную, почти прозрачную. Губы её посинели, дыхание стало совсем слабым. Он знал, что значит такой цвет лица. Значит, что организм уже не справляется.
— Профессор, — голос его сорвался, — она…
— Работаю, — отрезал Вартанян, не поднимая глаз. — Я вижу. Сосуды матки плохо сокращаются. Нужно ушить. Иван Павлович, держите края раны шире.
Петров отодвинул крючки, открывая доступ. Вартанян работал иглой — быстро, умело, зашивая повреждённые сосуды. Кровь шла медленнее, но не останавливалась.
— Введите переливание, — приказал Вартанян.
Сестра подключила банку. Кровь потекла по резиновой трубке в вену Анны. Прошла минута, другая. Сестра снова взяла фонендоскоп.
— Давление? — спросил профессор, не отрываясь от работы.
— Сто на семьдесят, — сестра выдохнула с облегчением. — Пульс наполняется.
— Ещё пять минут, — сказал Вартанян. — Я заканчиваю.
Петров стоял, не отрывая глаз от лица жены. Дыхание её стало ровнее, цвет губ начал возвращаться. Но она была так бледна, так безжизненна, что у него сжималось сердце.
— Кровотечение остановлено, — сказал Вартанян, завязывая последний шов. — Зашиваю брюшную полость.
Он работал быстро, уверенно, накладывая швы один за другим. Петров смотрел, как ловко двигаются пальцы старого профессора, и чувствовал, как внутри отпускает — медленно, с трудом, как сжимаются ледяные тиски, державшие его сердце.
— Готово, — выдохнул Вартанян через десять минут. — Она потеряла много крови. Очень много. Но мы её остановили. Теперь — только время.
Вартанян отошёл от стола, снял перчатки, вымыл руки. Потом повернулся к Петрову, который стоял, прислонившись к стене, глядя на жену. Петрову казалось, что он смотрит на себя со стороны.
— Иван Павлович, — сказал профессор. — Она будет жить. Я сделал всё, что мог. Но сейчас ей нужен покой. Абсолютный покой.
Петров кивнул, не в силах говорить. Он подошёл к столу, взял жену за руку — холодную, но живую. Поднял глаза на Вартаняна.
— Спасибо, профессор, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я… я не знаю, как вас благодарить.
— Не надо, — Вартанян положил руку ему на плечо. — Мы спасли её. Спасли обеих. Теперь ваша очередь — беречь их. И не давать им повода для волнений.
Он помолчал, потом добавил:
— Идите, взгляните на дочь. Я закончу здесь.
Петров кивнул, выпустил руку жены и, шатаясь, вышел из операционной.
В коридоре его ждала сестра с ребёнком.
— Ваша дочь, Иван Павлович, — сказала она. — Три килограмма двести. Кричит хорошо. Здорова.
Он взял ребёнка на руки — осторожно, как хрупкий фарфор. Крошечное личико смотрело на него из пелёнок, и он смотрел на него, не веря, что всё позади.
— Вот ты какая, — прошептал он. — Вот ты какая, маленькая.
И слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец потекли по его щекам.
Глава 18
Утро в Шереметьевской больнице было тихим и светлым. За окнами, покрытыми морозными узорами, занимался бледный декабрьский день. Солнце, редкий гость в эти предрождественские недели, робко пробивалось сквозь облака, заливая палату холодным, но чистым светом.
Иван Павлович стоял у окна и смотрел на снежный сад за стеклом. Руки его были заложены за спину, плечи расправлены. Он уже не чувствовал той свинцовой усталости, что навалилась на него после операции. Прошло два дня. Два долгих, напряжённых дня, которые он провёл в больнице, почти не отходя от жены.
Позади него, в корзинке, стоящей на тумбочке, посапывала маленькая девочка. Она была крошечной — не больше рукавички, — и когда Иван Павлович смотрел на неё, у него сжималось сердце. Прядь светлых волос, пухлые щёчки, кулачки, сжатые у подбородка. Она была совершенством. Его дочь.
— А я уже имя придумала, — улыбнулась Анна. — Хотела с тобой посоветоваться.
Иван Павлович присел на край кровати, взял её за руку. Пальцы её были холодными, но он чувствовал в них силу. Ту самую силу, которая помогла ей выжить там, на операционном столе.
— И какое же имя выбрало твоё сердце? — спросил он тихо.