Анна посмотрела на корзинку, где безмятежно спала их дочь. Лицо её осветилось мягкой, почти таинственной улыбкой.
— Лилия, — сказала она. — Я хочу назвать её Лилией.
Иван Павлович замер. Он посмотрел на жену, потом на дочь, потом снова на жену.
— Лилия? — переспросил он. — Как цветок?
Анна Львовна кивнула и вдруг улыбнулась той улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала себя виноватой, но была готова стоять на своём до конца.
— Я знаю, это старомодно, — сказала она. — Знаю, что сейчас модно давать другие имена. Революционные. Искры там, Люции, Даздрапермы… Но я не могу. Я смотрю на неё, и вижу только цветок. Белый, нежный, чистый. Она такая маленькая, такая хрупкая… и такая сильная. Как лилия, которая пробивается сквозь снег.
Петров молчал. Анна заговорила быстрее, словно боялась, что он перебьёт:
— И потом, у меня есть причина. Помнишь, когда мы только поженились, ты принёс мне букет. Ты тогда был такой смешной — в этом старом пальто, с мокрыми от дождя волосами и букетом, который едва помещался в дверях. Там были лилии. Белые, с жёлтой сердцевиной. Я запомнила их навсегда. И я подумала тогда: если у нас когда-нибудь будет дочь, я назову её в честь этих цветов.
Петров вспомнил. Тот день. Маленькая квартирка на Сретенке. Дождь за окном. Он стоял перед Анной, сжимая в руках мокрые стебли, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Она тогда рассмеялась, взяла букет, поставила в вазу — самую красивую, которую смогла найти, — и сказала: «Ты — дурак. Но я тебя люблю».
— Лилии… — повторил он, пробуя имя на вкус. — Лилия Ивановна.
— Не нравится? — Анна нахмурилась.
— Нравится, — он улыбнулся. — Очень нравится. Как цветок. Нежный и сильный.
— Правда? — в голосе её послышалась надежда.
— Правда, — он сжал её пальцы. — Лилия. Белая лилия. Это красиво. Это по-настоящему красиво. И она похожа. Посмотри — совсем как цветок.
Они оба повернули головы к корзинке. Маленькая девочка заворочалась во сне, сморщила носик, потом снова успокоилась. Свет от лампы падал на её пухлые щёчки, на светлый пушок на макушке. Она и в самом деле была похожа на нежный, только что распустившийся бутон.
— Лилия, — снова прошептала Анна. — Моя маленькая лилия.
Петров наклонился, поцеловал жену в лоб.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет Лилия. И знаешь что?
— Что?
— Когда я вернусь — а я вернусь, слышишь? — я принесу ей букет белых лилий. Самых красивых, какие найду в Москве. И поставлю их рядом с её кроваткой.
Анна прикрыла глаза. Слёзы снова выступили на её ресницах, но она улыбалась. Улыбалась сквозь них.
— Не надо тратиться, — прошептала она.
Он встал, ещё раз посмотрел на дочь, на жену.
— Лилия, — сказал он. — Хорошее имя.
— Ваня, — прошептала она, — ты опять не отдыхаешь.
— Да разве мне отдыхать надо? — улыбнулся он в ответ, подходя к кровати. — Это тебе надо сил набираться. А я… Просто встал пораньше. Поглядеть на вас.
— Смотри, какая она, — Анна Львовна кивнула на корзинку. — Твоя копия.
— Моя? — удивился Петров. — А мне кажется — твоя. Те же глаза, тот же нос…
— Нос? У неё ещё и носа-то нет. Одна пуговка.
— Пуговка, — рассмеялся Иван Павлович, — но моя.
Они помолчали, глядя на дочь. В палате было тепло, пахло чистым бельём и чем-то сладковатым — лекарствами. Керосиновая лампа на столе горела ровным, спокойным светом.
— Ваня, — сказала Анна тихо, — ты не жалеешь? Что тогда не пошёл на совещание?
Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом.
— Нет, — сказал он. — Ни секунды.
— Но ты столько работал. Столько сил потратил. И всё могло пойти прахом.
— Моя работа, — он сжал её пальцы, — это ты. И она. Всё остальное — вторично. Если бы я поехал на то совещание, а тебя бы не стало… я бы никогда себе этого не простил. Никогда.
Анна Львовна покачала головой.
— Ты такой же, как всегда. Упёртый.
— Упрямый.
Она слабо рассмеялась, и от этого смеха у него на душе стало легче.
Из коридора послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, ритмичные.
Иван Павлович насторожился. Это звук ему совсем не понравился. Медсестры так не маршируют, да и врачи тоже — знают, что в палатах разные больные, в том числе и тяжелые, и каждый шум может потревожить сон. А тут… не шаги, а марш настоящий. Значит, не местные.
Шаги приближались.
Дверь распахнулась без стука.
В проёме стояли двое. Мужчины. Оба в кожаных тужурках, с кобурами на поясе. Лица напряжённые. Тот, что стоял впереди, был высоким, с узким, бледным лицом и глубоко посаженными глазами. Второй, пониже, держал в руках папку с бумагами. Взгляд его был цепким, колючим — он обвёл палату, остановился на Иване Павловиче, потом на женщине, потом снова на нем.