— Можно и так, — начальник ВЧК усмехнулся. — Но, лучше пусть они сам головы ломают — откуда у вас средства на кутежи? Вот, на этой неделе и начнете. Хотя бы, с «Яра»… Падшие женщины на примете есть? Или мы сотрудницу выделим…
На роль падшей женщины согласилась старая знакомая доктора и чекистов Юленька…
Она же — Мария Снеткина, она же — мадемуазель Элиза Дюпре, она же — мисс Лора Уоткинс и прочее, и прочее, и прочее… Некогда завербованная матерым английским шпионом Сиднеем Рейли, Юля давно уже работала на ЧК, связав свою жизнь с литературным критиком Анатолием Розенфельдом.
Анну Львовну с новорожденной дочуркой Лилией спрятали в Зарном. Валдис Иванов лично отвез на казенном «Паккарде». Аннушка была довольна — в этом большом селе она когда-то работала земской учительницей, там ее все знали и уважали. Тем более, и в органах власти все были старыми знакомыми. Как и в милиции, и в ЧК. Именно в Зарном Анна познакомилась с Иваном Палычем.
Соседи по коммунальной квартире — включая Коклюшкина — знали точно: влиятельный супруг отправил жену с ребенком в Пятигорск, в ведомственный санаторий наркомздрава под названием то ли «Голубые ели», то ли «Лесные дали». В оба санатория вскоре позвонил неизвестный человек, хорошо поставленным баритоном справившийся о здоровье Анны Львовны и ее дочки. В «Лесных далях» ответили, что все в порядке и вежливо попросили больше не звонить и не беспокоить.
В Большом зале «Яра» нынче собрался самый разномастный народ, даже выглядевший по-разному. Кто-то — в старорежимных фраках и визитках, кто-то — в модных твидовых пиджаках, некоторые же — в серых толстовках и синих галифе — негласной форме совслужащих. На какие деньги все они кутили? Вопрос! Впрочем, особо рьяных брали на карандаш.
Принесли горячее. Сорвав бурные аплодисменты, певица закончила выступление. Цыганский оркестр заиграл танго.
— Потанцуем, Иван Павлович? — вдруг предложила Юля. — Я так давно не танцевала! Последний раз Блюмкин приглашал… Бог знает, когда. Ах, танго!
— Танго? — доктор едва подавился котлетой. — Я… я не умею танго.
— А фокстрот?
— Фокстрот, наверное, могу, — вдруг рассмеялся Петров. — Это же просто совсем! Берете окурок — давите правой ногой! Берете второй окурок — давите левой. А потом сразу все вместе. Это ж вам не лезгинка, а твист! Тьфу… В смысле — фокстрот.
— Так вот же он! — барышня прислушалась к музыке.
— Но… это какой-то медленный…
— Потому так и называется — слоуфокс! «Медленный фокстрот». Танец для двоих. Идемте, Иван Павлович, нечего тут сидеть!
— Но… я…
— Не надо стесняться, его тут никто танцевать не умеет! Пошли…
Под медленную приятную музыку, доктор обнял партнершу за талию…
— Нет, не, не совсем так… Правую руку положите мне на плечо! Ага… теперь медленно кружим… Раз-два-три… Раз-два-три… Внимание — синкопа! Раз-два — три-четыре…
— Постараюсь не наступить вам на ногу!
— Ага…
Вдруг вспомнив супругу, Иван Павлович покраснел. Потому что сразу же вспомнил бессмертный фильм «Брильянтовая рука»!
«Я видела твое спецзадание!.. Невиноватая я! Он сам пришел»…
— Иван Павлович! А ну-ка, прижмитесь крепче! — вдруг прошептала Юля.
— Ч-что?
— Крепче говорю! Можете даже чмокнуть меня в щечку… Вон тот важный тип в визитке уже все глаза об нас сточил!
Ах, вот оно в чем дело… Ну, что ж… Раз уж самому Дзержинскому обещал…
— Ну, смелее! Вы ж меня лечили, видели в неглиже…
— А город пил коктейли пряные… — поцеловав партнершу, невпопад напел доктор.
Юленька рассмеялась:
— Что это вы такое поете?
— Так… Думаю, надо ли витрину стулом разбить? И это… заказать дичь!
— Дичи здесь нынче нет… А стулом витрину — сто рублей стоит, сами прейскурант видели… — сверкнула глазами барышня. — Впрочем, как хотите. Деньги казенные — потом вычтут из жалованья…
— Ах, лишь бы этого гада не упустили! Выяснили бы, кто…
— Выяснят… Ага! Вот теперь настоящий фокстрот, быстрый! Что вы там про окурки говорили?
На следующее утро, пасмурное и хмурое, доктор Петров трясся в «Минерве» по раскисшей загородной дороге. Нынче, как раз под Рождество, выпала оттепель, словно весною повеяло.
Да уж, скорей бы весна. Иван Павлович никогда не любил зиму. Любил весну — даже и раннюю, с солнышком, проталинами и первой зеленой травою, немного признавал и лето, только не очень жаркое, но больше всего обожал осень! Совсем, как Пушкин — пышную, багряную, золотую! А зима…
— Белая гадость лежит за окном… — сворачивая к невзрачному фабричному зданию, напел себе под нос Иван Павлович. — Я ношу шапку, шерстяные носки-и…