— Правду люди говорят, — хмыкнул Русций. — Крепка церковная ограда.
— Думаю, только крепче будет становиться, — ответил Марк. — Вон, у Севера кулаки не заживают. Старается как может.
— Ха-ха-ха! — загоготали пекари. — Слышали мы, как ты Анике лицо разбил. Он из дому не выходит теперь, ждет, пока синяки сойдут.
— Выпьем, уважаемые! — поднял кубок Тит.
Почтенный Стабий с трудом спустился по лестнице и зашел в термополий. Тот располагался как раз под его жильем. Людской шум приятно щекотал слух. Старик раньше жил уединенно, ему не по силам ходить далеко. Здесь же все рядом.
— Здравствовать тебе, Крисп, — сказал он. — Оставил мне рыбки?
— Сейчас свежую зажарим, — приветливо кивнул тот. — Придержал для тебя. Вино сегодня неплохое привезли. Выпьешь?
— Давай, — Стабий оскалил редкие зубы. — Не так много мне в жизни осталось. На шлюх меня уже не хватает, но вино еще радует.
Стабий всегда приходил к концу и брал примерно одно и то же. Крисп знал его вкус, а потому совсем скоро о камень столешницы звякнула тарелка с гороховой кашей и жареной рыбой. Прожевать жесткое мясо старик уже не мог. Кабатчик плеснул вина и вернул серебряную монетку в полсиликвы. Стабий по привычке расплатился.
— Для тебя здесь все бесплатно, старина, — напомнил Крисп. — Дать вина с собой? Посидишь на улице, воздухом подышишь. Бабы сегодня хотели песни попеть.
— Да и посижу, — обрадовался старик. — Скучно дома с рабыней.
— Здравствовать тебе, почтенный Стабий, — рядом присел Марк. — Вино сегодня отменное привезли. Как рыба? Хороша?
— Крисп не пожалел трав, — кивнул старик.
— Скажи, — спросил Марк. — Ты сдашь мне угол в своем складе? Мне бы на время зерно положить.
— Да клади, — равнодушно махнул рукой Стабий. — Я напишу письмо прокуратору. Он разместит.
— Сколько возьмешь? — деловито спросил Марк.
— А нисколько, — равнодушно отмахнулся Стабий. — К чему мне сейчас деньги? У меня и так все есть. И дом, и еда, и даже новый сын.
— Может, я для тебя что-то сделать могу? — растерялся Марк.
— Море хочу увидеть, — неожиданно заявил тот. — Пусть меня в Остию отвезут. Я денек по берегу погуляю, а потом назад, доживать свой век. Я ведь у моря родился, Марк. Скучаю по нему. Я знаю, что этого нет в нашем договоре… Уважь старика, Марк. Я сам оплачу эту дорогу.
— Сделаем, — Марк не удивился ничуть. — Скажи, когда соберешься, я все устрою. И отец мой поедет. А то он никогда моря не видел.
— Давай на майские ноны, — задумался Стабий. — Море уже будет ласково. А письмо я тебе завтра дам. Вези в этот склад что хочешь. Он все равно уже почти твой.
— Эй! Эй! — приобнял его Марк. — Ты чего это раскис, как старая квашня? Крисп, пришли на второй этаж девку побойчее. Пусть ему кровь по жилам погоняет. Мы еще загуляем с ним!
— Загуляем, конечно, — усмехнулся Стабий и встал, отодвинув тарелку. — Не надо девок. На улицу пойду. Крисп сказал, бабы сегодня песни петь будут. Послушаю.
Зерно на склад в Заречье повезли уже на следующее утро. Получить известия вовремя — все равно что денег заработать. Пекари незаметно скупали пшеницу и ячмень, не чураясь воров и нечистых на руку весовщиков, которые обвешивали их самих. Выкупали запасы даже у своих собратьев-хлебопеков. У кого-то сын женится, у кого-то печь дымит. Мало ли кто в какой нужде. Все свободные деньги Марк вложил в пшеницу. Он выкупил зерно из церковных хранилищ. Там не так трепетно следили за ценами. Знакомые фрументарии Фуск и Гай Меммий не продавали вообще ничего, выжидая, когда цены подскочат еще.
К исходу недели Рим вздрогнул и зашумел, как море перед бурей. К началу лета пшеница всегда дешевела. Фрументарии сбрасывали прошлогоднее зерно, ожидая нового африканского урожая, но в этом году все пошло не так. Зерно и не думало падать в цене, а потом внезапно подорожало на четверть. Денег у товарищества пекарей уже не осталось. Ни своих, ни заемных. Все они вложены в запасы, и почтенные мужи ходили, не поднимая взгляда. Вдруг коллеги-пекари заметят счастливый блеск в глазах и донесут. Не оберешься тогда проблем. Придут писцы из коллегии и обыщут пекарню. Они, конечно, ничего не найдут, но все одно придерутся к какой-нибудь мелочи и наложат штраф. Нет! Как сказал Марк, деньги любят тишину. И пекари прониклись простой мудростью этих слов.
А сам Марк снова стоял перед архидьяконом Целестином, который с видимым удовольствием сводил баланс церковной кассы. Был он сторонником жесткого порядка в делах, и двойная запись привела его в полнейший восторг.
Аскетичные покои архидьякона ничуть не похожи на кабинет сибарита Евлалия. Кроме стеллажей со свитками и восковыми дощечками здесь почти ничего нет. Скамья да крест на стене. Вот и все.