На стульчике у входа сидел Стабий и шумно прихлебывал из глубокой чаши. У него пельмени с бульоном и зеленью. Он щурился на солнышко и довольно скалил редкие стариковские зубы. Стабий принес свой перец и щедро сыпанул в тарелку. Он многое мог себе позволить, а в последнее время и вовсе не отказывал ни в чем. Он жадно проживал остаток своей жизни.
— Как поездка на море? — спросил Марк, который не сталкивался с ним пару недель.
— Слов нет, до чего хорошо, — признался тот. — А уж отец твой как доволен был, и не передать. Достойный он у тебя человек, честный мастер. И в кого только ты уродился, Марк?
— А я что, не таков? — Марк даже немного обиделся.
— Да ты кто угодно, только не честный мастер, — хрипло закудахтал Стабий, что в его исполнении означало задорный смех. — Честный мастер в нищете живет, у печи спину ломает и мрет в сорок лет. Потому как износился весь, как осел на мельнице. Вкусная у вас похлебка с гуннскими пирожками. Сам придумал?
— Сам, — обиженно поджал губы Марк и пошел вверх по улице.
До харчевни Юния добрых метров пятьсот. Там, в доме Никомахов, зять Криспа открыл еще один термополий, поменьше и поскромнее. Но поскольку Марку и здесь принадлежала половина, то и фарш, и тесто, и даже часть готовых блюд доставляли из дома с дельфином. Иначе одиночному термополию просто не выжить.
А почему одиночному, Марк вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью. Рим — город кустарей. Тут неизвестны розничные сети. Так почему бы не сделать? Ослы есть, печи есть, вода есть… Фабрика-кухня и развоз…
— Хо-хо, парниша! — сказал он сам себе. — А ведь это идея. Надо, расширяться!
Верхняя часть Субуранского спуска всегда казалась Марку другой улицей. Внизу, у самых форумов, Рим день и ночь бурлил как котел. Там кричали торговцы, ругались возчики, из дверей лавок пахло жареным мясом, рыбой и горячим хлебом. Дома теснились друг к другу, нависали над улицей, но чем дальше, тем больше неба появлялось над головой. Там широко раскинулись императорские форумы.
Чем выше поднимался Субуранский Спуск, тем теснее становилось. По его обеим сторонам склоны холмов — Оппий слева и Циспий (3) справа. Казалось, будто мощеная дорога идет через каменный туннель. На нижних уступах склонов ещё стояли высокие инсулы. Их стены, потемневшие от дождей и копоти, крепко вросли в камень дороги. К дверям верхних этажей вели наружные лестницы. Где-то над головой висели деревянные галереи, где-то из стены торчали балки, поддерживавшие абы как пристроенные комнаты. Из окон на Марка смотрели женщины, дети и старики. Его узнавали и махали руками.
Но выше начинались совсем другие дома. Склоны холмов укреплены подпорными стенами, и наверх ведут узкие проезды и лестницы. Там построены высокие заборы, за которыми скрывались домусы и окружающие их сады. Марк вздохнул. Когда живешь в сердце Субуры, сложно поверить, что в Риме вообще существует место, где растут деревья.
Здесь, в одной из инсул, и открыл свой термополий Юний, зять Криспа. Марк увидел его издалека, ведь очередь страждущих растянулась на двадцать шагов. В руках у них пустые плошки, а в глазах — смертная тоска. Вдовы, сироты, увечные воины, беженцы… Они получают миску бобов и садятся вдоль стен, вдыхая запах пустой подливы. Копо не разрешает им есть в термополии. Там места только для тех, кто платит.
— А ну, подвинься, голь! — мордатый возчик с острой палкой в руке вошел в термополий. — Чем угостишь, хозяин?
Получатели бесплатной еды сжали в кулаке тессеры и молча посторонились. Они знают свое место в этой жизни. Они будут ждать, сколько нужно. Если придет шумная компания, они пропустят и их. Тому, кто беден, не пристало капризничать.
— Выбирай, почтенный, — послышался угодливый голос кабатчика. — Выбирай! Все свежее! Маркову похлебку желаешь? Сегодня гуннские пирожки из трех сортов мяса. Я тебе дюжину сварю и зеленью сдобрю. Пальчики оближешь!
— А давай! — милостиво кивнул возчик, усаживаясь за каменную столешницу. — А пока вина дай и хлеба.
— Вино кампанское, — предложил Юний. — Возьмите кубок, почтенный. Вот хлеб, теплый еще. Из дома с дельфином только что принесли.
Возчик сел пообедать, Юний сноровисто бросилпельмени в кипящую воду, а его жена продолжила собирать тессеры и шлепать в тарелки беженцев горячие бобы. Марк хорошо знал ее. Баба лет тридцати, поразительно похожая на своего отца. Она тоже вечно недовольна и бурчит, как голодный живот.
— Юний, на два слова! — позвал Марк, и кабатчик выбежал из термополия, угодливо заглядывая в глаза. Он ведь из тех, кого называют примаками. Безродный зять при жене. Его доля — горбатиться за еду на тестя. А тут выпал шанс полноправным хозяином стать. По меркам Рима — немалый шаг наверх. Здесь не слишком уважают тех, кто работает на других.