— Вольноотпущенник Гай Меммий, — Петроний Максим смерил взглядом купца. — Почему тебя устраивала цена, которая была ниже той, что предлагали за зерно?
Гай выпрямился и твердо ответил.
— Потому что я должен был продать зерно и быстро получить деньги.
— Кто сказал тебе, что ждать нельзя?
— Я это понял из слов госпожи Валерии Евдоксии. Она приказала мне продать урожай. У меня были для этого все полномочия. Я ведь прокуратор.
— Полномочия продать зерно по любой цене?
— В пределах разумного, господин.
Петроний Максим посмотрел на Виктора.
— Какая цена была разумной?
— Та, которую можно было получить на рынке. То есть пятьдесят нуммиев за меру. Возможно, сорок пять, если деньги были бы внесены сразу. Да, прокуратор Гай Меммий имел право продать зерно, но это право не означает, что он может сделать это на невыгодных для патрона условиях.
Петроний Максим снова обратился к Гаю.
— Ты знал о более высокой цене?
— Знал, господин.
— Почему не принял ее? Почему пошел на заведомо невыгодную сделку?
Гай открыл рот. И снова закрыл.
— Госпожа приказала мне продать урожай. Я счел, что деньги нужны ей немедленно. Покупатели с более высокой ценой платили медью и с отсрочкой. Те, что предложили цену ниже, платили вперед, золотом.
Петроний Максим откинулся на спинку кресла.
— Но ты не стал согласовывать свое решение с патроном?
— Нет, господин. Я опирался на свой опыт. Я давно в этом деле.
В зале стало совсем тихо. Виктор ничего не говорил. Он уже понял, что дело выиграно. Петроний Максим взял в руки договор.
— Гай Меммий, ты был прокуратором дома Меммиев, и твой патрон доверил тебе продажу зерна. Таким образом, суд установил, что ты знал о более высокой цене и все же заключил сделку по более низкой. Ты сделал это без согласия патрона.
— Да, господин, — Гай помедлил с ответом. — Я хотел как лучше.
Петроний Максим некоторое время смотрел на него, а потом перевел взгляд на Виктора.
— Если суд признает, что прокуратор проявил небрежность, чего потребует твой доверитель?
— Семья Меммиев просит признать своего вольноотпущенника Гая Меммия неблагодарным по отношению к патрону и применить к нему наказание, предусмотренное императорским законом о неблагодарных вольноотпущенниках.
Петроний Максим кивнул.
— Я услышал достаточно.
Марк почувствовал, как напряжение отпускает плечи, как Виктор едва заметно улыбнулся. Еще мгновение, и всё закончится. Но тут из-за спины послышался резкий голос:
— Сиятельный префект!
Все обернулись. Валерия Евдоксия встала. Лицо ее под сотнями взглядов раскраснелась.
— Слушаю вас, высокородная госпожа? — повернулся к ней Петроний Максим.
— Он сжег дома, принадлежавшие моему мужу, — Евдоксия указала на Гая.
В базилике стало совершенно тихо. Виктор побледнел, а Марк почувствовал, как внутри всё похолодело. Гай тоже застыл в недоумении, зато его адвокат расплылся в злорадной улыбке.
— Что вы сказали, госпожа? — префект не поверил своим ушам.
— Гай Меммий причастен к пожарам. Он знал, что дома будут сожжены. Он знал о займе. Он…
— Госпожа, прошу вас! — резко перебил ее Виктор. Но было поздно.
Марк закрыл глаза, чтобы не видеть непроходимую дуру, которая только что спустила в выгребную яму гору собственного золота. Он хотел подойти к мраморной колонне и удариться головой. Дура, дура, дура, повторял про себя он. Да что же ты натворила?
— Откуда вы это знаете? — спросил Петроний Максим.
— Мне говорили, — ответила она. — Если взять этого негодяя на пытку, он все расскажет.
— Это серьезное обвинение, госпожа, — заявил префект нахмурившись. — Куда серьезней, чем обвинение в непочтительности. Суд не может оставить его без внимания.
Виктор стоял неподвижно, белый, как его тога. Еще минуту назад Гай Меммий почти проиграл дело о небрежении. Теперь он стал возможным соучастником поджога. Петроний Максим посмотрел на Виктора.
— Это обвинение относится к настоящему делу?
— Нет, господин префект, — покачал головой адвокат.
— Тогда почему оно прозвучало?
Виктор медленно ответил: