— Фламиниевы?
— Я возьму.
— К святой Цецилии в Заречье?
— Я.
— Ватикан?
— Избавь бог от этой дыры! — возопили разносчики. — Пожалей, хозяин! Далеко же!
— Ладно, — поморщился Марк. — В Ватикан опять повозку пошлем. Тогда к Цецилии хлеб не нужно нести. Она по дороге.
— Хозяин! — вперед вышел давешний грек. — Давай по-другому сделаем. Мы в ближние диаконии хлеб разнесем, а повозку пошли в дальние. Загружай их с первой выпечки и посылай. К обеду все на месте будет.
А ведь правильно, осенило Марка. Разносчики возьмут на себя самые загруженные районы, где не протолкаться, и где осел может застрять в уличной пробке. А повозку можно пустить по окраинам, разгружая хлеб в самых дальних и неудобных точках.
— Филемон получает награду, — сказал Марк. — Двести нуммиев. Его мысль хороша.
Разносчики заорали в восторге, как будто им самим денег дали, захлопали по плечам смущенного счастливца. А Марк удивлялся сам себе. Проще простого оказалось проблему решить. Почему он смотрит на этих людей свысока? Ведь они ничуть не глупее его. Просто телевизора никогда не видели.
— Работаем! — хлопнул он в ладоши, и разносчики с гомоном разбрелись. Их пироги уже на подходе. Для них отдельная печь построена.
Визит неудачливого содержателя харчевни Мисаила не прошел бесследно. Марк, сводивший выручку за день, услышал стук в дверь. Он закрыл свои записи и крикнул.
— Войдите!
— Хозяин, — в комнату сунул нос управляющий пекарней. — Человек тебя спрашивает. Не знаю, кто такой. Важный очень, и одет богато.
— Скажи ему, что сейчас спущусь, — кивнул Марк.
Феодор вышел, а Марк отодвинул от себя таблицы. Дела шли неплохо. Угнетал только стремительно дешевеющий курс меди. За солид дают все больше и больше нуммиев. Вместо семи тысяч двухсот, как в Константинополе, обнаглевшие менялы просят и десять тысяч, и одиннадцать, и даже двенадцать. Благочестие Мелании из рода Валериев не прошло для римлян даром. После продажи ее колоссальных владений золота и серебра за Западе катастрофически не хватает, и все оно осело в сундуках богатейших сенаторских семейств. Даже воинам иногда то зерном платят, то солью, а то и не платят вообще, и тогда они берут сами.
Марк неспешно вышел на двор, щурясь на заходящее солнце. Гость и впрямь выглядел важно. Нарядная синяя далматика с широкими рукавами, туфли тонкой кожи и богатый пояс. На пальце тускло мерцал серебряный перстень, а в руках — складной диптих, с каким частенько ходили управляющие.
— Ты Марк, сын Тита? — гость окинул пекаря взглядом, оценивая. — Я Вирий Никомах Феликс…
— Уточни сразу, почтенный, — перебил его Марк. — Ты из рода Никомахов или их бывший раб?
— Я вольноотпущенник сенатора, — гость начал наливаться багровой злостью. Он понял, что над ним тонко издеваются. Его имя говорило само за себя.
— Тогда слушаю тебя, — кивнул Марк. — Не обижайся. Я должен понимать, с кем имею дело.
— Я прокуратор рода Никомахов, — напыщенно заявил гость. — Я ведаю имуществом господина в Субуре и на Виминале.
— Я рад за тебя, — кивнул Марк. — Ты хорошо устроился. Зачем пришел?
— Ты проявляешь непозволительную наглость, Марк, — заявил Феликс. — Ты наносишь убытки моему господину.
— Каким образом? — уточнил Марк. — Если ты говоришь про некоего Мисаила, то он пришел ко мне, и я ответил: открывай свой термополий хоть сейчас. Он тебе рассказал об этом?
— Не играй словами, пекарь, — зло оскалил зубы прокуратор. — Ты видишь в других людях дураков? Мой патрон раздавит тебя, как блоху!
— Он раздавит меня прямо сегодня? — уточнил Марк.
— Почему сегодня? — растерялся гость. — Я сообщу ему об этом завтра с утра. Ты сделал так, что лавка простаивает, а это недопустимо.
— Ну и зачем ты пришел? — удивился Марк. — Беги, докладывай.
— Я слышал, ты разумный человек, — огладил бороду прокуратор. — Пусть Мисаил откроет термополий, и мы забудем про этот разговор.
— Открывай все, что хочешь, — сказал Марк. — Я же сказал, что не могу этого запретить.
— И ты не станешь мешать, — прокуратор ткнул пальцем в грудь Марка. — Ты хорошо понял меня, пекарь?
А вот это уже плохо, подумал Марк. Десяток человек остановились и с интересом слушали разговор. Из окон свесились кумушки, предвкушая дальнейшее развитие событий. По мнению прохожих, залетный гусь позволил себе слишком много. Да и сам Марк думал точно так же. Если не отреагировать, авторитету конец.
— Ты забылся, — спокойно сказал пекарь. — Убери руку, вольноотпущенник, или я тебе ее сломаю. Бывший раб не будет прикасаться к римлянину! Я ни о чем не стану с тобой договариваться. Проваливай отсюда, дерьма кусок. Завтра жду тебя с извинениями.