А Марк откинулся на теплый камень у себя за спиной. Может, подготовить десяток таких мальчишек? Ведь жизнь опасна и быстротечна. Ее можно лишиться после укуса малярийного комара.
— Нет, пока одного хватит, — решил Марк. — Если узнают, что готовлю целую банду, конец мне. Гунну нужно будет нанести всего лишь один удар. Ненавижу кровь! Может, найдется другой выход. У меня впереди еще долгие годы. Я успею…
1 Лептис Магна — богатый и очень красивый римский город на территории современной Ливии, в 130 км к востоку от Триполи. В 439 году разрушен вандалами, а потом добит набегами берберов. Сейчас там руины с массой археологических памятников.
Глава 24
Идиотский обычай, согласно которому знать Рима должна кормить и развлекать плебс, настиг Марка, как стрела Купидона. Гладиатора, а не пухлого малыша с крылышками. Пекарь внезапно осознал: если он хочет укрепить свою власть над этими людьми, обязан проявить щедрость. Не выйдет спрятаться в норку и радоваться там сэкономленным солидам. В Риме это не работает.
Именно поэтому термополии по всей Субуре варили сегодня пасту из муки Марка. Они благоразумно не взяли за свою работу ни нуммия. Пекарни давали каждому по небольшой булочке бесплатно. Марк привез им зерна.
А еще он нанял дам из коллегии мимических актрис. Было в Риме и такое учреждение, опекавшее этих бесправных женщин. Не от хорошей жизни они держались вместе. Актёры считались infames — людьми бесчестного ремесла, в одном ряду с гладиаторами и проститутками. Они теряли гражданскую честь, их могли публично высечь по приказу магистрата, а добиться защиты в суде таким женщинам было куда труднее, чем порядочной матроне.
— Ты чего творишь? — архидьякон Целестин, которого Марк пригласил на праздник, слов не мог найти от возмущения. — Ты почто этих нечестивцев в святой храм приволок.
— Отец Филипп благословил, — шепнул Марк, и архидьякон свирепо засопел, на глазах впадая в искушение гнева.
— Филипп слишком добр, — негромко прорычал Целестин. — А ты слишком дерзок, раз осмелился устроить такое. Храм Божий — не место для кривляний лицедеев.
— Святой отец, они не будут лицедействовать, — тихо сказал Марк. — Просто посмотрите, что сейчас произойдет. Уверяю, здесь нет греха.
Целестин хотел возразить, но в этот миг зазвучал хор. Семь женщин запели так чисто и звонко, что тяжёлые своды Пуденцианы ответили им собственным эхом.
— Ave, gratia plena, Dominus tecum…
На амвон взошел молодой чтец с раскрытым кодексом. Он так хорош собой, что женщины в базилике одновременно выдохнули. Он не читал, а буквально истекал священным словом, проникая в каждое сердце. И лишь когда юноша закончил, из тени северного придела появилась девушка. На ней простая белая стола, подпоясанная кожаным пояском. Волосы скрывает прозрачный покров. Она идет медленно, переступая босыми ногами по камням мозаики. Она смотрит в пол, сама скромность и благочестие. За нею вышел мальчик лет двенадцати. Его светлая туника перехвачена золотистой лентой, а за плечами на тонкой ивовой раме поднимаются белые крылья из гусиных перьев. Он не произносит ни слова. А чтец продолжал:
— Missus est angelus Gabriel a Deo…
Мальчик с крыльями поднял правую руку в приветствии, и хор снова пропел отрывок Евангелия от Луки:
— Ave, gratia plena…
И только тогда девушка вздрогнула и подняла взор. Марк смотрел на нее во все глаза. Она играла отлично. Мимов учат передавать чувства движением. Никаких пафосных жестов, никакого заламывания рук. Она лишь отступила на шаг и прижала ладонь к груди. Но в этой простоте оказалось больше силы, чем в самой длинной проповеди. По храму прошёл едва слышный вздох. Старуха у колонны опустилась на колени. Какой-то ремесленник зашептал молитву и вытер набежавшую слезу.
Целестин стоял неподвижно. Он вдруг понял, что смотрит не на кривляния презираемых им актеров. Слова апостола Луки, которые он сотни раз читал с амвона, впервые обрели человеческое лицо. Чтец продекламировал следующую строку:
— Ne timeas, Maria; invenisti enim gratiam apud Deum…
Мальчик сделал ещё один шаг. Девушка медленно склонила голову. Хор замолчал. И тогда она впервые заговорила — совсем тихо, почти шёпотом, но в наступившей тишине её услышал весь храм.
— Се раба Господня. Да будет мне по слову Твоему.
У Целестина задрожали губы. Он почувствовал мучительный стыд. Всю жизнь он спорил о природе Христа, о канонах, о правильных формулах исповедания. А сейчас семь нечестивых женщин пропели священное слово так, что плакали каменщики, кузнецы и даже воры. Архидьякон медленно направился к девушке. Марк напрягся. Неужели прогонит? Но Целестин остановился и опустился на колени. Он отдал дань Деве, чья чистота и смирение только что были явлены народу.