— А учителя Гипатию, как мне сказали, параболаны заживо устричными ножами на куски порезали, — прищурился Марк. — Это пять лет назад было (1).
— Не знаю об этом ничего, — пожал плечами Целестин. — Но раз она истинную веру отвергла, то справедливо муки свои приняла. И после смерти ее Геенна ждет. Нечего бабе философией заниматься. Ее дело детей рожать. Это Нечистый ее разум помутил.
— Как скажете, господин, — покорно согласился Марк. — Но, согласитесь, эти цифры куда удобнее в счете.
— Соглашусь, — кивнул Целестин. — Я уже приказал дьяконам их выучить. А ты их научишь складывать и умножать. Стыдно сказать, но такой беспорядок в делах церкви, что сердце мое болит день и ночь. Кстати, сын мой, не хочешь сан принять? Ты грамотен, толков. Годик чтецом побудешь, а потом дьяконом станешь. Я бы тебя к себе забрал. Мне помощник нужен.
— Я пекарь, святой отец, — перепугался Марк. — Хочу еще жениться, детей и внуков увидеть. Недостоин я.
— Да, — понимающе вздохнул Целестин. — Ты мирской человек. Это не грех. Иди, сын мой. Через месяц жду тебя.
— У меня просьба, святой отец, — сказал Марк. — А не может церковь… через своих людей… ну… скажем…
— Да не томи ты! — не выдержал Целестин. — В искушение гнева меня вводишь!
— Меди в Риме много, а серебра и золота мало. Зато его много на Востоке. Вот бы церковь небольшой обмен провела? Там золото с серебром, тут медь… А?
— Да ты не то святую церковь в меняльную контору хочешь превратить? — потемнел архидьякон. — Да как у тебя язык повернулся?
— Богоугодное дело, господин, — торопливо заговорил Марк. — Люди стонут от этих менял. Как время налога наступает, так за серебро вполовину больше просят. В Константинополе серебра и золота много. А много его, потому что за шелк и пряности золотом платят. Вот бы конституцию императорскую выпустить, что нельзя из Рима золото и серебро вывозить. Хотя бы на время. Пусть наше вино и масло берут. И медную монету, конечно…
— Вон ты о чем! — задумался архидьякон. — Ты хочешь, чтобы блаженнейший папа к императору с просьбой обратился… Да ты не то спятил, юноша? Ты гордыней обуян? Не по тебе такие замыслы. Сказано ведь: сапожник, суди не выше сапога.
— Плиний старший писал, святой отец, — покаянно понурился Марк. — Читал.
— Отрадно, — удивленно посмотрел на него Целестин. — Так для чего тебе сия затея?
— Масла больше продавать будем, — воодушевился Марк. — И вина. Церковные земли богаты, святой отец. А станут еще богаче. Заберете специи за свой товар, а в Риме продадите их за золото. Только это золото никуда из Италии не уйдет, господин. Его мастера получат за работу, стражники и торговый люд. Оно в кошельки людей попадет, и торговля процветать будет. И все оттого, что святая церковь о людях побеспокоилась.
— Самые богатые земли у сенаторов, — задумался архидьякон. — Кто мешает им свое вино и масло на перец менять?
— Сенаторов не так много, святой отец, — парировал Марк. — Даже если так, то пусть лучше вино продают, чем золото вывозят. Я сам слышал, как городская стража стонет. Им солью и хлебом платят вместо честной монеты. Да и у меня на Спуске многим платить нечем. Хлеб на мясо меняю, на ткани, на дрова, на зелень… Даже шлюхи хлебом берут.
— Точно не хочешь сан принять? — внимательно посмотрел на Марка Целестин. — Иди с богом, сын мой. Я поговорю с блаженнейшим папой. Это дело не моей власти, и непростое оно. Рим един, хоть и о двух головах. Он на общей торговле стоит. Боюсь, как бы раздора между государями не вышло после таких затей.
Марк вышел из покоев архидьякона и прислонился к стене, с трудом уняв волнение. Сердце вот-вот из груди выскочит. Это же он только что из пяти солидов один сэкономил. Впарил-таки медь господину архидьякону.
— Теперь к отцу казначею, — улыбнулся Марк, подняв тяжеленную корзину. — Вон он обрадуется! Хотя я его знаю. Не станет считать, просто взвесит.
Уже через полчаса Марк, осчастливив церковную казну ведром меди, бодро шагал в сторону Виминала. Утро до полудня — самое напряженное время в церкви, потом легче. Богослужение закончилось, евхаристия прошла, да и отеческие беседы пресвитер тоже провел. Начинается привычная дневная суета: раздача милостыни, прием пожертвований и посещение паствы на дому. Марк сидел в комнатушке позади, рядом с дьяконом, разбирая старую одежду, мешки с зерном и кувшины.
— Вот ведь! — причитал дьякон. — Опять сюда пшеницу привезли. Ведь просил сразу к тебе. Ну что за люди непонятливые! Завтра осла пришли, Марк.
— Ага, пришлю, — кивнул тот, черкнув что-то в табличке. — Хлеба оставим, зерно тогда заберем. Масло нужно, господин дьякон? Если лишнее, выкуплю.