Только тот, кто покидал навсегда дорогие сердцу места и близких людей, может понять эту беспокойную печаль, причиняющую физическое страдание… Было уже поздно, когда мы дошли до источника Фатауа в Апире. Там все было по-прежнему: на берегу отдыхало избранное общество, которым заправляла негритянка Тегуара. Веселые и беззаботные молодые женщины плавали и ныряли, как наяды. Мы подошли поздороваться с друзьями и знакомыми. При нашем приближении смех прекратился — нежное и серьезное лицо Рарагю, ее длинное белое, как у новобрачной, платье, ее грустный взгляд наложили на все уста печать молчания.
Таитяне чувствительны и уважают печаль. Они знали, что Рарагю была женой Лоти, что нас соединяет не пошлое, низменное, а настоящее чувство, и знали, что в последний раз видят нас вместе.
Мы свернули направо, на знакомую тропинку. Немного дальше, под тенью печальных гуав, находился уединенный источник, на берегу которого протекло детство Рарагю и на который мы, бывало, смотрели как на нашу собственность. Мы встретили там двух незнакомых девушек, прекрасных, несмотря на резкость их черт. Сидя на камнях посреди ручья и опустив ноги в воду, они пели песню Маркизских островов. Завидев нас, девушки убежали, и мы остались одни.
XXXII
Мы не приходили сюда со времени возвращения «Rendeer» на Таити. Оказавшись вновь в этом, когда-то принадлежавшем только нам, уголке мы были глубоко взволнованы и безмерно счастливы.
В этом месте все было по-прежнему, воздух был свеж, нам был знаком каждый камушек, каждая ветка — все, даже водяная пена. Мы повесили одежду на ветки и погрузились в воду, мечтая опять, в последний раз, поплавать в волнах Фатауа на закате солнца. Ручей бежал по блестящим камням, между которыми росли хрупкие стволы гуав. Ветви их сплетались над нашими головами, отражая в воде резные листья, а спелые плоды падали в ручей, дно которого было усеяно гуавами, апельсинами и лимонами.
Мы молча сидели рядом, лишь угадывая печальные мысли друг друга, но не нарушая тишины. Юркие рыбы и маленькие голубые ящерицы вели себя так, как будто здесь не было людей; мы сидели так неподвижно, что пугливые varos выползали из-под камней и кружились около нас. Заходящее таитянское солнце освещало ветки горячим, золотистым светом, и я любовался этим в последний раз. Мимозы уже сворачивали на ночь листья. И эта земля, и моя юная возлюбленная должны были исчезнуть, как исчезает декорация после спектакля. Конец мечтам, волнениям, приятным или печальным, — все кончено!
Я посмотрел на Рарагю, рука которой лежала в моей руке. Крупные, тихие слезы, как из переполненного сосуда, быстро катились по ее щекам.
— Лоти, — сказала она, — я твоя жена, не правда ли?.. Не бойся, я верю в Бога; я молюсь и буду молиться… Я сделаю все, что ты от меня требуешь. Завтра, одновременно с тобой, я покину Папеэте, и больше здесь не появлюсь. Я буду жить с Тиауи, у меня не будет другого мужа, и до самой смерти я буду молиться за тебя…
Рыдания душили ее. Рарагю обняла меня и прижалась головой к коленям… Я тоже тихо плакал — я обрел мою возлюбленную, которая погибала и теперь была спасена. Теперь я мог ее оставить, если уж разлука неизбежна. Я уезжал с утешительной мыслью о возвращении, а может быть, с надеждой на будущее.
XXXIII
Вечером Помаре давала прощальный бал для офицеров корабля. Должны были танцевать до снятия с якоря, которое беловолосый адмирал назначил на восходе. Мы с Рарагю решили побывать на этом балу. Для Папеэте это был большой бал: на нем присутствовали все придворные таитянки, все жившие в колонии европейские женщины, офицеры «Rendeer» и французские чиновники.
Конечно, Рарагю не была допущена в бальный зал; но, когда сумасшедшая толпа танцевала упа-упа в саду, она, вместе с некоторыми другими молодыми женщинами, избранными королевой, была приглашена на веранду, откуда можно было все хорошо видеть и самой быть на виду. По таитянской простоте, все находили совершенно естественным, что я часто подхожу к окну, чтобы поговорить с возлюбленной. Танцуя, я постоянно встречал ее пристальный взгляд — она сидела в красноватом свете ламп под голубой луной; а белое платье и жемчужное ожерелье светились на темном фоне сада.
Около полуночи королева знаком подозвала меня. Принесли ее больную внучку, потребовавшую, чтобы ее нарядили на бал. Маленькая Помаре не хотела ложиться, не простившись со мной.