– Клянчил он целый месяц, – буркнул Миша, – просто меня достал.
Нина вытряхнула из чемодана вещи (даже разобрать еще не успела!) и спешно переложила в дорожную сумку. Получилось тяжело. Тогда стала перебирать. Сунула шорты и босоножки, рубашку, кепку, зонт. А где зеркало, крем, расческа? Глупо! Мгновение подумав, она достала маленькую сумку-планшет, куда положила кошелек, ключи и телефон. И все. Бросилась к шкафу, натянула джинсы и свитер, на всякий случай схватила шарф. И уже через несколько минут бежала по лестнице. На втором этаже остановилась. Перевела дыхание и медленно поднялась обратно. Заглянула на кухню:
– Миша, закрой дверь. Я скоро буду.
– Куда ты, на ночь глядя? – чуть не упала бабушка.
– Потом все расскажу, целую-пока-пока! – крикнула Нина, – я позвоню, обязательно позвоню…
Как и следовало ожидать (о чем раньше не подумала…), Миша пошел следом.
– Что случилось? – спрашивал он, заглядывая сбоку.
– Отстань! – толкнула Нина, – видишь, я опаздываю…
– Скоро, это когда?
– Утром, завтра утром, обещаю.
– У-утром?! Нин, ты что… Я новый рассказ дописал, хотел почитать.
– После почитаешь!..
– А бабушка? Представь, что она подумает…
– Вот иди, утешай… Скажи, я к подруге ушла, к этой, как там ее, к Свете. Точно, к Свете, так и скажи.
Возле кинотеатра «Комсомолец» Миша остановился. Самое лучшее в такой ситуации – не мешать открыто, но мягко следить, не упускать из внимания, чтобы при необходимости быть рядом и сразу придти на помощь. Миша замедлил шаг. Что еще оставалось? Он видел, как Нина достала телефон и кому-то звонит. Потом она сидела на остановке «Ленинский проспект», потом пришел автобус и…
Тут полил сильный дождь, стало совсем холодно, дома ждал недописанный рассказ, где-то в воздухе терпко парило вдохновение, а еще надо утешить бабушку, почитать журнал «Наследник», посмотреть новости, раньше лечь спать. Хорошо бы купить ролики и покататься с друзьями где-нибудь в парке. Там будет озеро и белые лебеди. Может быть, он встретит девушку – а любую девушку он представлял немного в образе Нины, только не такой, как сегодня. В семье, конечно, он будет главным. Жена – должна сидеть дома, поливать цветы и слушаться мужа. Какой сильный дождь. Кадры, словно из плохого кино, из мыльной оперы. В детстве, при слове «мыльная» Мише представлялась толстая кучерявая женщина, которая стоит в тонкой ночной сорочке и выдувает из дудочки мыльный пузырь. При этом все поют. Вот и сейчас хочется петь, что-нибудь героическое, например «Варяг». Какая все-таки Нина глупая. Как и любая девушка, к сожалению. Таких – еще граф Лев Толстой изобразил. Ля-ля-ля, люблю тебя. А за спиной, как только приспичит – и слезы, и поцелуи, и прочая гадость. Миша почувствовал, что когда-нибудь напишет собственную «Войну и мир». Это будет такой огромный талмуд в десяти томах. На страницах – много любви, философии, живых портретов, много сумасшествия, сражений и призраков. Но добро, в итоге, обязательно победит.
Внутри что-то приятно и тревожно заныло, точно перед вручением Нобелевской премии, и тогда Миша пошел, осторожно перешагивая лужи, в сторону дома.
Двери автобуса закрылись, окна были мутные и слепые от дождя. «Хорошая деталь, кстати, для романа, – подумал Миша, – герои едут куда-нибудь далеко, например, на северный полюс, а в небе искрятся яркие звезды, похожие на брызги шампанского…»
Глава 12. Человек с фотографии. Марк
Огромные сосны нежно золотились в рассветной дымке дождевым блеском ветвей. Марк вышел на крыльцо и застыл, пораженный этим светом, мягкой прозрачностью нового дня, запахом полей и тихим дыханием влажной земли, еще овеянной теплыми снами.
И тут же забыл, какой долгой, мучительно-скорбной была эта ночь. Похожая на выцветшую фотографию из архива вечного аспиранта, что истаял над рукописью, превратился в сухую добрую мумию с пергаментными глазами и скромным сердцем. «Бим-бом» – торжественно бьется сердце в такт книжной строке. А что было на той фотографии? Двухэтажный дом, которого давно уже нет. Быть может, вы еще помните тот пустырь, поросший крапивой, а рядом желтое здание, что крошится от старости. Детские качели, покрытые ржавчиной, и клумба, раздавленная снарядом. А еще человек (на фотографии его не видно, но, обтекая осколки, он все-таки рядом, и после смерти продолжает по нелепой привычке спешить в магазин за глазированным сырком). Если переступить из мира в эту фотографию, то, поверьте, ничего не изменится. Аспирант, зевая, поправит очки. Скоро ему исполнится семьдесят два года, а диссер так и не написан. Вот печаль.