Теперь осторожно. Самое главное. Нужно присесть на качели и закрыть глаза, чтобы почувствовать вкус сладкого ветра на губах. Тогда ты увидишь яркое небо, бегущее внутрь тебя, точно в глухую воронку. Копья лучей. И проснешься от сильной боли. Три часа ночи. Бинт опять пропитался кровью. Если бы можно было сорвать повязку и скорее, каким-нибудь неведомым супер-клеем, скрепить разорванные пальцы…
В самые кончики, под ногти, наливается тяжесть. Постепенно нарастая, отдает в голове пустым звоном и, когда кажется, что уже предел, все, еще чуть-чуть и вскроются вены – боль отступает на мгновение. Опадает искрами чужих планет.
Марк встал и прошел на кухню, пошарил в темноте буфета. Налил воды из кадки и медленно пил, ничего не ощущая. Ни холода, ни металлического привкуса кружки… Таблетка не действовала. Оставалось еще одно средство, но теперь это был не выход. В соседней комнате, под несколькими куртками (печь он так и не смог затопить, дрова отсырели) спала девушка. Кажется, она собиралась всю ночь бодрствовать, по крайней мере, так обещала, и вот уже задремала, сжавшись от холода, точно котенок. Он принес одеяло, потом куртки. Еще пальто. Хотел прилечь рядом, но передумал. Что-то было в ней такое… замкнутое, недоступное, чужое. Другое. Может быть, она и была красива. Но ведь не придет в голову любить девушку с картины Джона Милле. Любая картина лишена страстного напряжения уходящих сил, как бы ярко ни была она написана. Кровь остается краской, и движение – музыкой одной единственной секунды, тогда как жизнь пронзают токи постоянных изменений, печали, страха и любви, и тысячи мелодий звучат, нарастая, сквозь столетия. Поэтому Марк поправил куртку и прилег в стороне, на лавке, под голову сунул рюкзак.
За суетой о призраке совсем забыл. Теперь же, в три часа ночи… хоть сотня призраков, хоть тысяча. Толку. Прикусив губу, он ощупью пробрался обратно, в комнату, достал мазь. Стал медленно разматывать бинт, который прикипел и никак не снимался. Резко дернул. И тогда показалось, что наступила смерть, а в глазах опять возникла эта фотография. Желтая вспышка дома, качели, дворик, поросший пыльной травой. Сейчас он сидит на лавке и одновременно – на качелях, возле того места, где когда-то взорвался снаряд. Битое стекло хрустело внутри указательного и среднего пальца. Постепенно забываясь, Марк успел выпить еще лекарства, двойную порцию и почувствовать, как внутри разливается свобода и покой, а вокруг шумят сосны.
На другой день при первых лучах солнца он послушно открыл глаза и встал. Нина еще спала, раскинувшись среди бури курток и покрывал. Ее косы распушились, ярко-розовая резинка валялась на полу. Бледный рассвет заливал комнату серебристым туманом.
Скрипнула дверь, Марк вышел на крыльцо.
Здесь, в чарующем благоухании весеннего утра, было еще ярче, еще свежее, еще чудеснее. Рука уже не болела, а когда он оглянулся – рядом стояла Нина. Не сговариваясь, они сошли вниз и побежали по росистой траве туда, где в молочном разливе солнца темнело бескрайнее озеро, и цветы осыпались каплями лепестков.
Теперь Нина казалась простой и очень знакомой, та отстраненность, что испугала его ночью, полностью исчезла, растворилась в искристом смехе, в голубых глазах.
– В детстве я часто здесь бывал, – рассказывал Марк, – бегал на озеро. Бабушка почему-то не любила деревню, а вот мама… Сейчас она живет в Питере. Мы иногда созваниваемся. Говорит, что я могу приехать, когда захочу. Но на самом деле… Бабушка любит смотреть телевизор. Представляешь, она знает почти все, что происходит в мире. И мечтает его изменить!
– А ты о чем в детстве мечтал?
– Не знаю. Наверное, об отце. Да и сейчас.
– А что с ним случилось?
– Трудно понять. Мне кажется, никто не знает.
– Скажи, – решилась спросить Нина о том, что волновало ее более всего. – Твои друзья… Как звать не помню. Но ты с ними ушел тогда, от Толи. Девушка и парень. Кто они?
– Кто… – удивился Марк, – Маша и Костик, что ли? Ну, кто. Мои друзья, с Костей еще в детсад ходили вместе. Давно о них не слышно, кстати. А вот Толя – это личность с большой буквы.
– Я заметила.
– Как он слушает музыку! А песни какие сочиняет. Я вот как-то раз… играл, было дело… – Тут Марк замолчал.
Музыка плыла, выцеживаясь из каждой клавиши, широким молочным потоком. Казалось, темные берега «Зари» незаметно переходили в твердую грань мира, похожего на скорлупку от грецкого ореха. Проникая за тонкую преграду видимости, Марк ощущал теплое и скорбное колыхание, сумеречное движение подземных вод, и будто кто смотрел на него огромными любящими глазами. Неужели больше никогда…
– Слушать я тоже умею, – ответила Нина, – запросто. А вот играть…