– Кстати, ты уже отдал пистолет?
– Какой пистолет?
Ага, теперь мы ничего не знаем. Принято. Чмокаю Мишу в щеку и бегу, бегу, бегу прочь…
Под ватными облаками, среди светлых домов. Даже крыльцо старого кинотеатра, дверь, похожая на огромную пасть, будто смеется, сверкая ступенями. Веселые девочки в сквере играют с белыми кошками. И девочки, и кошки, в бантах и ярких платьицах. Церковный купол, осыпаясь позолотой, горит над крышами.
После «Советского проспекта» автобус проскочил пустырь, желтый разлив одуванчиков, и погрузился в душные окраины города. Мне захотелось домой, но ехать обратно – тоже странно. К Свете надо обязательно зайти… Обещала.
На площадке, между вторым и третьим этажом, я остановилась, посмотрела в окно. Все-таки весна мне не очень нравится. Грустное время года. Еще недавно здесь открывался ветряный простор; между стволами сквозило белое небо. Теперь горизонт затянут зеленой плесенью, ничего не видно, кроме листвы, толстой и душной, как ряска старого, грязного пруда.
Дверь открыла Света. Она была в широких спортивных штанах и ярко-желтой футболке.
– Ой, привет! – не улыбнувшись, обняла меня и потянула в комнату, – заходи, скорее заходи. Ты очень вовремя. Как раз мы только приехали. Еще рюкзак не разобрали. Выезжали на природу… ай, какая погода.
– Только приехали?.. может, я потом…
– Чего, потом?! Как раз и Толя пошел в магазин за сосисками, родители в гостях, вот я по телефону и сказала, приходи, поболтаем.
– В магазин?
– Да, последнее время он такой заботливый. Чуть что – сам бежит в магазин. А ты что будешь, чай или кофе?..
Я присела на диван. Казалось, что в комнате ничего не изменилось с тех пор. Даже окно было чуть приоткрыто. Во дворе кто-то играл в мяч. Мерный стук плавился чеканным эхом. Коробка с книгами у стены, клетчатый плед на кресле.
Света принесла две чашки с блюдцами и придвинула журнальный столик.
– Бери печенье. Как у тебя дела?
– Вчера… – я набралась сил и сказала, не переводя дыхание, – вчера вернулась из деревни, ездила с Марком на один день, ты, наверное, знаешь, что случилось… с рукой, теперь нужна операция, но он не хочет, я хочу помочь, в Москве есть врачи, еще я буду молиться.
Последние слова для меня самой прозвучали неожиданно.
– Ну да, – спокойно произнесла Света, без всякого удивления, – в Москве есть мощи Матронушки, вот к ней сходите. Марк будет против, но вы все равно идите. Главное, поцеловать ее, и цветочки. Цветы обязательно купите! Лучше всего, белые розы или гвоздики.
– Почему против?
– Толя такой же. Мужчины, не верят в чудеса. Ну а мы, – Света взяла из розетки печенье, и, прикусив, положила обратно, – мы всегда верим. Чем и помогаем. Еще можно к знахарке сходить. Правда, она боль зубную хорошо снимает. Но вдруг и здесь получится. Не знаю.
Мне стало холодно. Я заметила на диване темно-синюю ветровку, такую же, как у Миши. Она валялась, небрежно повиснув на ручке, будто Толя куда-то торопился, схватил, и тут же передумал, бросил обратно.
Тусклый бугор, стекающий к полу. Свою ветровку Миша покупал возле метро, на рынке, а помогала выбирать Поленька. По всей стране ползут толпы одинаковых курток и ботинок, магнитофоны, шарфы, мечты и маски, и есть только один способ избежать похожести – это быть честным, пройти свою судьбу до конца, до последней точки, что живым лезвием вопьется в твое сердце.
Света тем временем рассказывала, монотонно и скучно:
– Недавно я опять встретила Катю, бывшую девушку Марка. Так часто она попадается! Считай, под окнами гуляет. Иногда сидит в нашем подъезде на ступенях, курит. Наверное, думает, что Марк ходит к нам каждый день. Хочет его встретить. Письма строчит. Но ты не думай, я не передаю и не читаю. Хотя – грех было не глянуть, я все-таки посмотрела, но не читала, одним глазком так глянула.
– И что?
– Да ничего… ничего так и не поняла. Почерк неясный…
Глава 15 Труба. Людмила Петровна
Людмила Петровна набрала ведро воды и поставила в комнату, возле балкона. Ковер на стене, расшитый красными цветами, напоминал сельский камин, в котором мирно тлели дрова. Возможно, возле похожего камина Лермонтов грустил в свое время о бессмысленности ушедшего дня и сладкой невозможности любви. Но одиночество бывает разное, что отражается в стихах. От романтичной тоски сумеречной девочки до мировой скорби, вызванной предчувствием последнего катаклизма.
Людмила Петровна посмотрела, не отодвигая штору, на вечернее небо. Сквозь призрачную ткань оно казалось белым, толстощеким младенцем, спеленатым выступами домов. Младенец крепко спал, на его груди мерно поднималась и опускалась перина из облаков. Иногда он плакал, и тогда на земле начинался дождь.