Она не хотела ничего большего или притворялась (но зачем?). При этом позвала в Москву. Правы те, кто утверждает: женскую логику до конца не понять. Так иногда среди жаркого лета наступают холодные дни. Человек тебе улыбается, кажется добрым и немного влюбленным, а сам при этом поступает так высокомерно. Чем явственнее Марк представлял Нину, тем меньше она ему нравилась. Не случайно и проницательный Толя заметил: «сразу видна маска, смотреть на них тяжко». Знал бы он, до каких гигантских размеров раздувается эта маска, если подойти чуть ближе.
«Игра и ложь» – повторял Марк, и чем больше он уверял себя, тем теснее становилось в сердце. Эта сила, сжавшись внутри, просила выхода. Без всякого возбуждения и желаний. Каждый камень на мостовой повторял два слога «Ни-на». Листья шумели в такт.
Глава 17. Забытый сон. Нина.
Мне очень страшно. Только представить: до меня у него УЖЕ была женщина. Это так больно и мерзко, что не могу даже плакать. Тихо злюсь на него, на себя, на жизнь. Раньше я думала, что прошлое неважно. Что было – то сплыло, правда? Оказалось, это не так. Марк разбит той женщиной на множество осколков, и в каждом – отражается она. Она покоится, разлившись, под кожей и бежит по тонким сосудам, пульсирует в такт сердца и тихо веет в забытых снах. Что мы знаем о ней? Ничего. Разве то, что, сейчас она с кем-то другим и что живет где-то рядом. «Где-то», «что-то», «кто-то», я брожу среди неясности, царапая свое лицо до крови. Хочется выйти из своей кожи и отправиться бродить по свету печальным и безмолвным призраком, витая между звездами, пить по утрам рассвет, и ничего не знать, не помнить. Не существовать.
Когда я спускалась от Светы по лестнице, то встретила Толю Маслова. Он стоял с какой-то девушкой (ее волосы были похожи на пену), а в руках держал тортик, перевязанный золотой бумажной лентой. Сил не было даже поздороваться. Столько букв проговорить и не споткнуться! Перепрыгивая ступени, я мчалась вниз. Они посторонились и сделали вид, что не заметили. Потом зазвонил телефон. Марк. Включила трубку, и голос мне показался совсем чужим, незнакомым. Он что-то говорил о том, будто нам необходимо увидеться. Что же, пожалуйста. Глотая слезы, пригласила зайти к нам сегодня вечером. Обратный путь я не заметила.
Едва зашла домой, схватила Муську, прижала к себе, поцеловала в холодный мокрый носик и тут же разрыдалась. Уткнувшись в ее теплый мягкий бок, сползла на пол.
– Что случилось, Нин?
Рядом стоял Миша, изумленный и напуганный.
– Потом расскажу-у-у-у…
– Отдай киску…
– Нет!
– Дай… – он потянул к себе, и Муська провисла, точно безучастная ко всему тряпочка. – Киску промочила, хоть отжимай. Может, ведро принести?
– Зачем?
– Еще потоп устроишь…
А разве весь город и мир еще не погрузился на дно океана? Разве облака, проплывающие над головой – не есть далекие голубые острова, до которых нам не доплыть, не добраться?
– Мяу, – выдохнула кошка.
– Какой потоп! – рассердилась я, слезы сразу исчезли, точно пересохли, и Муська оказалась в руках брата. Подняв ее над головой, он торжественно пронес в комнату и даже пропел что-то вроде «тили-тили, трали-вали». То, что я не встретила должного сочувствия, меня озадачило.
Бабушка тем временем на кухне слушала Шопена и мыла посуду. Яркий свет пробивался сквозь задернутую штору, все было не только обычно, но даже веселее, чем обычно. А когда я увидела на столе клубничный пирог, то и совсем забыла, что нужно вздыхать и печалиться. Едва я отрезала сливочно-розовый кусочек и виртуозно погрузила его на блюдце, та неясная женщина обратилась в прозрачную накипь, что остается на стенке чайника после заварки, и вскоре бесшумно и послушно стекла вниз по водосточной трубе.
– Э, ты что творишь? – возмутился Миша, – между прочим, это на вечер! Ты забыла, что у нас гости?
– М-м-губг-гумг – только и смогла ответить я.
До вечера еще оставалось несколько часов, которые я провела очень плодотворно: рыдала, слушала Сплина, пила чай, перебирала книги, целовала Муську и молилась. Как правильно молиться – я не знала. Вкладывать в слова всю свою боль и отчаяние, всю страсть, от смиренной просьбы переходить к мольбе – или, напротив, не выказывать желания, искать отстранения и спокойных чувств? Что вернее? Я просила у всех святых, чтобы Марк поправился, его рука чудом (ведь все возможно! и горы передвигаются!) зажила, и он смог бы играть дальше. Жить. Пусть и без меня. Даже лучше, если без меня. Точно. Пусть я умру, а он и та мерзкая женщина останутся.