– Ты чего, Марк?
– А что?
– Бледный такой, не пей.
– А… наверное, с лекарством не очень. Ты же знаешь, обезболивающее…
– Вот, не надо. Обещай, ладно? Пусть без меня все будет хорошо.
– А ты куда?
– Пойду Мишку искать, как он там…
– Нет, не надо, постой… – сам не знаю, зачем это говорю. – Не уходи.
– Марк, во-первых, мне скучно. Во-вторых, я тоже обиделась, в третьих я…
– На что обиделась?!
– Не пью самогон. На что? Мише не дали спеть.
– А-а… – и тут у меня возникает предчувствие, что если она уйдет прямо сейчас, то ворон прилетит обратно, а вместе с ним выйдет из пустоты старушка. Ее лица не будет видно, только капюшон и острая стальная коса, что замрет над каждым. Катя будет вновь танцевать, комната закружится вокруг нее, словно детская юла, основа которой на моей ладони: нам невозможно будет не встретиться, она, конечно, обрадуется и, состроив милую гримаску, спросит «Как твои дела», а Толя произнесет новый тост. И все будет, как прежде, только еще хуже.
– Ты и подарок еще не вручила!
– А не хочу!
– Попробуй, какой напиток…
Она отворачивается, и трет рукой глаза.
– Вкусный, но крепкий.
– Перестань…
Тут я вижу, что коробка рядом с нами уже пустая, видимо, Рафат успел выйти, а как и когда никто не заметил. Впрочем, может быть, это был и не он, а кто-то похожий. Мы садимся, Нина забирает мой стаканчик и, зажмурившись, медленно пьет.
– Не выношу двух вещей: моральной грязи и внешнего благочестия, –рассказывает Толя, – человек может быть правильным, но в меру. Иначе его душа станет стерильной, безликой, а значит скучной. Что может быть страшнее скуки!
Когда-то мне нравились его размышления, никогда не умел так слаженно говорить. А теперь я слушаю невнимательно, и больше смотрю на Нину.
– Тоже скоро пойду, – говорю, – вместе давай, вот только сейчас…
– Да, – она открывает глаза, и на ресницах блестят слезы, – страшнее скуки нет ничего, он прав.
Она поправляет прядь волос, и, откинувшись назад, чему-то улыбается.
И тут я понял, что она меня любит. Не могу это как-то доказать, рационально объяснить. Просто от ее лица словно исходило невидимое сияние, которое касалось меня, наполняя теплом. Известно, что музыканты обладают особой интуицией, может быть, именно поэтому я без слов, сразу догадался (а знает ли она сама об этом?!). Все противоречия снимались сами собой, точнее становились неважными.
Не сговариваясь, мы встали и пошли на выход.
Темный ветер влажно дышал в лицо, а во дворе дома горел всего один фонарь. Наши руки сами собой притянулись друг к другу; мелкий, почти не заметный, дождь окутал приятной дымкой. Каждый шаг тонул, пропадал в мягких изгибах улицы, а над крышами, в темном ночном омуте, проступила бледная и тонкая лодочка полумесяца.
Глава 22. Пестрая и в полосочку. Марк
Может ли перелом стянуться, будто ничего и не было? Вряд ли. Когда вся кость превратилась в крошку, раздробилась в пыль, стала массой, плавающей под синеватой пленкой кожи, сплошным сгустком крови, тут уже ничего не поможет. Марк понимал: нет смысла ехать в Москву, искать помощи где-то на стороне. Слишком очевиден результат. Только деньги тратить. «Уж лучше потом на протез, – невесело подумалось, – и буду учиться на бухгалтера, к примеру».
Он не стал говорить об этом Нине, хотя вчера вечером, когда они прощались, обещал позвонить ближе к обеду. Тогда уже все будет сделано. Вот он и скажет: «Не стоит сил, дорогая, какие еще частные клиники, лучше приходи ко мне в гости, отметим новый поворот в моей жизни». На душе было спокойно, так бывает, когда решишься сделать важный шаг, и отступать больше некуда.
Бабушка сидела за столом и что-то писала в зеленой школьной тетрадке.
– Доброе утро, – сказала она.
– Доброе, бабушка, а что ты пишешь?
– Да в деревню тете Тоне. Знаешь, она сходит с ума. Вот и решила ей написать. Ты вчера не поверил, а я точно говорю: родились у нее котята, и поехал бы ты их проведать. Привез бы и нам парочку, серую в полоску и пеструю. Вместе-то веселей.