— Фьора, можете взять из серванта бокал и налить себе вина, — сказал Филипп, играя уже другую мелодию.
— Спасибо, монсеньор, но я откажусь, — был её вежливый ответ.
— Вам не нравятся вина, мадемуазель Фьора? — Филиппа немного удивило то, что кому-то могут не нравиться вина его родной Бургундии, которые лично он находил превосходными.
— Нет, монсеньор, причина в другом, — Фьора потупила взор, — у меня нет никакого опыта в этом отношении, я никогда не пробовала никаких вин — вообще спиртного в рот ни капли не брала…
— Почему же?
— Иеронима, моя мачеха, всегда говорила, что распитие спиртных напитков — греховное занятие…
— Как ваша мачеха ещё монашеский клобук на вас не надела? — не сдержал мужчина усмешки.
— Она хотела это сделать из желания уберечь от соблазнов, — Фьора стиснула тоненькими пальчиками ткань платья, — но граф Кампобассо настоял, чтобы я училась в школе рыцарей.
— Мадам Иеронима настолько вас не любит?
— Вовсе нет, — возразила Фьора, — она неплохой человек и всегда относилась ко мне как к своим родным дочерям — Карле и Пьетре. Вот только Иеронима очень суровая, строгая и холодная женщина. Слышали бы вы и видели, какой скандал она устроила, когда я заявила ей о своём желании стать рыцарем. Почему-то Иеронима считает столицу гнездом греха и порока, а моя нравственность её очень заботит.
— Фьора, вы уже взрослая девушка и вашей мачехи здесь нет, — резонно заметил Филипп, — налейте себе вина и хватит так переживать из-за пустяков. Расслабьтесь.
Фьора кивнула, встала с дивана и достала из серванта бокал, налив себе вина и сев обратно на диван.
Вино она пила маленькими глоточками, желая растянуть подольше удовольствие от этого напитка, оставляющего во рту после себя терпкое послевкусие и приятно разогревающего кровь. Фьора впервые попробовала вино и ей оно очень понравилось, о чём говорили широкая улыбка на губах и зажмуренные от блаженства глаза. Девушка допила вино и поставила бокал на стол. Сейчас она испытывала какое-то особое, непривычное для неё ощущение, будто разум её существует отдельно от тела, Фьора ощущала лишь лёгкость. Серые глаза её блестели и щёки налились ярким румянцем.
— Каким вы находите вино, Фьора? — поинтересовался у неё Филипп, наигрывая на гитаре какую-то спокойную и неспешную мелодию.
— Оно невероятно вкусное, монсеньор! Никогда ничего изысканнее не пробовала! — поделилась Фьора впечатлениями. — Можно мне ещё? — глаза её глядели на него с доверчиво-вопросительным выражением.
— Думаю, пока лучше ограничиться одним бокалом. Я бы не советовал вам так много пить в первый раз — может стать плохо с непривычки.
— Как скажете, монсеньор, вам виднее, — согласилась с ним Фьора. — А вы ещё можете спеть что-нибудь?
— Да вы та ещё хитрая лисица — даром, что волк на гербе, — Селонже добродушно усмехнулся. — Я вас развлекал, теперь ваша очередь петь.
— Монсеньор, это шутка? — Фьора непонимающе смотрела на него.
— Я не шутил.
— Лучше не надо. Я сегодня не в голосе, да и вообще пою неважно, — отнекивалась девушка. — Мне медведь не то что на уши наступил, он на них танцевал.
— Поверьте, Фьора, меня вам стесняться не стоит. Окажите любезность, спойте что-нибудь. Пожалуйста, — голос его смягчился.
— Что ж, вы сами просили, — уступила Фьора. Набрав в диафрагму побольше воздуха, она запела одну из своих любимых песен:
— Растворялась я в нежности,
В ласке губ трепетала.
В поле снежной безбрежности
Исступленно рыдала.
Мне ль судьбе покориться,
Мне ль зачахнуть в тоске?
Приворотное зелье
Я варю в котелке
И упала я в ноги
Властелину ненастья,
Чтобы взял мою душу,
Дал короткое счастье,
Разделённую нежность,
Жар объятий твоих.
Тот единственный трепет,
Что один на двоих.
Единенье желаний,
Пониманье без слов,
Ток взаимных касаний,
Вдохновенье даров.
Колдовских прорицаний
Прорастает трава.
От безумных терзаний
Зашумит голова.
Приворотное зелье
Закипает в котле.
Мне за это не страшно
Кончить жизнь на костре.
Пусть в неистовом пламени
Сгину, стану золой,
Но не быть мне желанной
Даже этой ценой.
Заклинанья бессильны,
Жалок ведьмин дурман.
Приворотное зелье
Выливаю к чертям,
Приворотное зелье
Выливаю к чертям.
— Фьора, вы зря наговаривали на себя, — Филипп очнулся от забытья, в которое его погрузило пение девушки. — У вас очень красивый голос — звонкий, нежный и чистый, так приятно слушать.
— Правда? — она хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — А Иеронима говорила, что моим голосом только в уборной «занято» кричать.