— Какого низкого мнения мадам Иеронима о ваших вокальных данных, — Филипп покачал головой. — Лично мне ваш голос нравится.
— Спасибо на добром слове. Мне стало вдруг интересно, монсеньор, каким вы были ещё мальчишкой и как проходило ваше детство?
— Фьора, спросите что-нибудь попроще, — отрезал он с неохотой, уплетая взятую с тарелки булочку.
Фьора последовала его примеру.
— Но мне правда очень интересно, — в глазах девушки читалась немая просьба.
— Я не люблю вспоминать об этом.
— Монсеньор, пожалуйста, — настаивала она, — расскажите.
— Если вы так желаете… — уступил Филипп, доев булочку. — Я родился в довольно знатной, богатой и влиятельной семье. Был единственным сыном Вивьен и Филиппа де Селонже. Как вы поняли, меня назвали в честь отца. Меня ни в чём не ограничивали, потому я рос упрямым, избалованным, капризным и вредным ребёнком. До сих пор удивляюсь, как отец с матерью в детстве меня не придушили. К тому же был очень хилым, слабым и часто болел. Так что в мои шансы стать рыцарем верила и поддерживала меня только моя няня и гувернантка Леонарда Мерсе. При всей любви ко мне, мои родители не верили, что у меня выйдет сделать карьеру на военном поприще. Приложил много усилий, не пропавших зря, дабы доказать отцу и матери, что они ошибаются. Последовал девизу своего рода «Против ветра». Ушло немало лет на это, но своей цели добился. — Филипп улыбнулся девушке левым уголком губ.
— Я никогда бы не подумала, что у вас всё было именно так. Мне казалось, вы как будто родились со шпагой в руке. Достойные уважения упорство и сила воли. — Восхищение впечатлённой Фьоры было неподдельным.
— Приятно это слышать. У вас очень красивый перстень, — обратил он внимание на украшение, — не видел его раньше.
— Это фамильная реликвия. Вам нравится? — Фьора протянула руку герцогу.
— Конечно. Вам идут рубины.
— Спасибо.
Их непринуждённую беседу оборвал стук в дверь, а потом и вошедший Матье.
— Ваша Светлость, герцогиня, — Матье отвесил поклон мужчине и девушке. — К герцогине де Бертен гости.
— Кто же это? — одновременно спросили Селонже и Бельтрами.
— Графиня Кьяра Альбицци. Она ждёт в гостиной.
— О боже мой, Кьяра! — радостно воскликнула Фьора, вскочив с дивана и пулей вылетев из кабинета.
— Фьора, подождите! — Филипп бросился за ней вдогонку, настигнув уже внизу ведущей на первый этаж лестницы. В гостиную они проследовали вдвоём.
Кьяра и впрямь была в гостиной. Девушка сидела на диване, попивая чай из кружки и отщипывая по одной ягодке от кисти винограда на тарелке. Одетая в длиннополое платье синего цвета в серо-белую клетку. Волосы затянуты в хвост такого же цвета лентой.
— Кьяра, дорогая моя, я так тебе рада! — Фьора бросилась обнимать вставшую с дивана Кьяру.
— Вижу, ты в прекрасном настроении, — Кьяра чмокнула подругу в щёку и мягко отстранила от себя. — Здравствуйте, герцог де Селонже, — адресовала она приветствие Филиппу.
— И вам доброго дня, графиня де Альбицци, — доброжелательно ответил молодой человек на её приветствие.
— Фьора, как тебе идея погулять по городу? — предложила Кьяра.
— Идея отличная, — Фьора почесала кончик носа, — если вы, конечно, отпустите меня, монсеньор, — обратилась она уже к рыцарю.
— Конечно, я вас отпускаю, Фьора. Погуляйте, развейтесь. — Филипп съел одну виноградину.
— Мне можно взять одного из ваших коней? — задала Фьора вопрос.
— Можно, разумеется, — разрешил рыцарь, — пойдёмте, дамы.
Селонже сопроводил девушек в конюшню и подозвал конюха — коренастого мужчину с отсутствующими волосами на крупной голове, державшейся на бычьей шее, велев тому седлать Гермеса.
— Гийом, ты лошадей накормил, вымыл, напоил? — осведомился герцог у конюха. — Стойла почистил?
— Само собой, Ваша Светлость, — кивнул Гийом, выводя из стойла уже осёдланного рыжего жеребца с длинной гривой и белой переносицей.
— Вот, мадемуазель Кьяра и мадемуазель Фьора, поедете на Гермесе. Нрав у него спокойный, так что взбрыкивать не будет и вас не сбросит. — Филипп ласково потрепал коня по крепкой шее.
Благородное животное довольно фыркнуло и потёрлось головой о плечо бургундца. Мужчина погладил длинную рыжую морду Гермеса и помог Фьоре забраться в седло, подсадив потом и Кьяру.
— Желаю вам хорошо повеселиться, синьорины.
— Спасибо, монсеньор. Спасибо, герцог де Селонже, — в одно время произнесли девушки, пустив коня тихим шагом, и выехали из конюшни, а затем и за ворота.
Филипп глядел вслед удаляющимся от особняка на коне Фьоре и Кьяре, провожая их взглядом.
— Надеюсь, одно сероглазое чудо в перьях никуда не вляпается, — проговорил Селонже, заходя в дом.
Закрывшись в своём кабинете, Филипп продолжил цедить в одиночестве бургундское вино, осушая бокал за бокалом, и играл на гитаре. Сегодня Фьоре удалось его удивить тем, что она дала своему вчерашнему поведению соответствующую оценку. Её вид был таким покаянным и взор стыдливо опущенных глаз таким кротким. Извинения принесены от всей души, искренне. Сегодняшняя посиделка с вином и маковыми булочками под звуки гитары прошла очень мирно.
Они оба приоткрыли друг другу завесы своих жизней. Филипп вспомнил тот холодный зимний день, когда он впервые встретил Фьору. Обращённый ею на него взгляд горел презрением и ненавистью, и эта ненависть казалась слишком недетской для ребёнка её возраста. Герцогу было неведомо, насколько постарела душа девочки, потерявшей отца. Такие раны остаются на сердце вечно и вряд ли когда-нибудь изгладятся.
Мысленно Филипп вернулся в день позавчерашний, когда Фьора, едва продрав глаза и явившись в его кабинет, вызвала своего сюзерена на дуэль. Естественно, обладая неважным опытом в ведении дуэлей, она потерпела поражение. Проживи Филипп тысячу лет, он и то не смог бы позабыть, какой ненавистью и желанием мести сверкали её глаза цвета грозовых туч. Она и он сошлись в неравной схватке, если брать во внимание их разный уровень владения оружием.
Против и за, её честь и его бесчестье. Как же давно размотал эту нить Всевышний. И только вино одно велело забыть об этом. Случись на то воля этой взбалмошной и самонадеянной девчонки из Бертена, гореть бы верно бургундцу на медленном огне. Филипп понимал, что ему никогда не найти другого врага, который бы так страстно и преданно ненавидел его, как собственная оруженосица. Филипп очень ценил в людях постоянство, особенно в любви. Но и постоянство в ненависти находило у него отклик.
Настроение его было хорошим, он пребывал в весёлом расположении духа. Мысли о чужой ненависти к нему до боли придавала особую остроту жизни.
«Ваши глаза так сверкают желаньем мести.
Против и за — ваша честь и моё бесчестье.
Как же давно размотали боги эту нить.
Только вино одно это велит забыть.
Когда б на то случилась ваша воля,
Гореть бы, верно, мне на медленном огне.
Вы ненавидите меня до боли —
И это весело вдвойне,
И это весело вдвойне».