Наступил вечер.
Негреющее зимнее солнце ушло спать, через узкое зарешёченное окошко камеры подул ветер. Фьора зябко поёжилась от холода, поджав босые посиневшие ноги и обхватив себя за плечи. Грубое рубище, когда-то белое — теперь грязно-серое, представляло из себя довольно жалкую защиту от холода. Но это единственное, что было на теле Фьоры — в день, когда девушка попала в Бастилию, у неё отобрали одежду и обувь. Не без грусти герцогиня Бертенская подумала о том, что когда-то блистала в дорогих нарядах на балах, даваемых Карлом Смелым. Носила изысканные украшения; одевалась в бархат, шелка, сатин и атлас. Но теперь всего этого нет. Вместо роскошных платьев — рубище. Дорогим духам пришёл на смену запах тюрьмы, въевшийся в кожу и волосы. О горячей ванне с лавандовым маслом и розовым мылом оставалось только мечтать.
Фьора вспомнила о своём сеньоре, взявшим её год назад оруженосцем в день святого Мартена, двадцатого июня. Когда девушка высыпала в его бокал порошок, данный ей графом Кампобассо, руки её дрожали и сердце будто провалилось в пятки. Неуверенной поступью, неся в руках бокалы вина, Фьора вошла в кабинет Филиппа. Он указал ей на диван, где сидел, откинувшись на спинку. Бельтрами присела рядом с ним и отдала ему бокал. Видя, как герцог де Селонже подносит бокал вина к губам и делает глотки, Фьоре хотелось закричать «Не пейте!» и вырвать сосуд с отравленным вином у него из рук. Но ей на ум пришли слова Никола о том, что её сеньор задумал убить жену и детей Людовика. Успокоив свою совесть, Фьора молча смотрела на опустошающего бокал Филиппа.
За то, что она отравила своего сеньора, Фьора и оказалась в Бастилии, с подачи мажордома отравленного — Матье де Прама. С ней же был арестован и препровождён в Бастилию граф Кампобассо, заподозренный в сговоре с Фьорой.
Юная герцогиня не знала, выжил ли Филипп в тот вечер или же отправился в мир иной к праотцам. За своего отца Фьора отомстила, но платой за это стала собственная окончательно и бесповоротно загубленная жизнь. В этой юдоли девушку больше ничего не ждало, кроме эшафота на Гревской площади. Она могла лишь успокаивать себя тем, что смерть её будет быстрой и по возможности не такой болезненной. Помолившись на ночь, Фьора зарылась в солому и постаралась уснуть, что ей не очень-то удалось. Всю ночь она просто пролежала в соломе, свернувшись клубком, не сомкнув век.