На корме кнорра, у прави́ла, тоже шел разговор. Фьори объяснял Карли, Краки, и Челодрыгу происхождение очков – зрительных стекол в серебряной оправе, висевших у старого кормчего на носу.
– Лет пятьдесят назад, в Висбю кто-то сделал зажигательное стекло, которое можно носить с собой вместо огнива. Одно в нем плохо – без солнца, не работает. Потом кто-то догадался, что то же стекло можно использовать для увеличения маленьких предметов, потом вместо стекла стали использовать горный хрусталь – в нем пузырьков нет. Наконец, Колла Искусница догадалась, что стекла можно повесить на нос для увеличения тонкой работы.
Услышав: «Колла Искусница,» – Челодрыг заржал. Фьори приподнял мохнатую бровь, смерив молодого бодрича взглядом, от которого любой мало-мальски понимающий свое место в кругу земном молодой воин тут же заткнул бы хлебало ветошью. Такое понимание, увы, не было дано Челодрыгу, радостно пояснившему:
– Женился Дурята-тысяцкий на Малуше-искуснице, провели ночь брачную, наутро Дурята и говорит: «За что тебя искусницей прозвали, мне так и невдомек!» Обиделась Малуша-искусница и искусала его до полусмерти!
– Страшное дело – такое неуважение к супруге, – рассудил Краки. – Хуже может быть, только когда кто-то глупостью старшего перебивает. Так что там было с Коллой?
– В старости у Коллы начало слабеть зрение, особенно вблизи, и она велела себе сработать такую же пару очков из хрусталя, только поплоще, чтобы все время носить. Вот, – Фьори гордо поправил очки на носу и вперился вдаль. – Скажи-ка мне, Краки, не баклан ли там летит?
– Точно, баклан! Энгульсейский берег близко?
– По моему рассуждению, да, но некоторые шкиперы из Раумарики рассказывают вот что… Фракки, вытрави шкот на две пяди, а ты, Грейп, прибери свою сторону! Моряки, что нашли свою смерть в открытом море, так что и тела их ни к какому берегу не прибило, самые искусные из них, – к счастью для Челодрыга, в небе не было солнца, в противном случае он мог бы оказаться превращен в кучку пепла усиленным очками взглядом, брошенным в его сторону Фьори, – самые искусные оказываются после смерти на Ут-Рёсте, и некоторые из тех даже могут навестить родной дом – но только обернувшись бакланом. Поэтому на севере Мёра и в землях Само бакланов не стреляют. Краки, ты когда-нибудь пробовал баклана?
– Нет, – несколько озадаченно ответил сын корнака. – А разве их едят?
Баклан летел над самыми гребнями волн в поисках живности, плывущей близко к поверхности, отнюдь не рассчитывая на то, что плывущая в море живность может колбаситься близко к поверхности как раз в поисках бакланов. Из волн высунулась голова размером поболее лошадиной, с гривой из кожистых отростков. Распахнулись челюсти, утыканные разноразмерными остроконечными зубами, баклан, перехваченный поперек туловища, в последний раз заорал, вопия к безразличным волнам о своей загубленной бакланьей жизни, и был утянут под воду.
– Как видишь, едят, – ответил Фьори.
– Что это бы-ы-ло? – у Челодрыга вытянулось лицо.
– А, это морской змей, – объяснил Фьори. – Они обычно появляются рядом с кораблем, если кто-нибудь употребит слова, приносящие плохую удачу, или, например, убьет альбатроса, или что еще?
– Кормчего перебьет? – предположил Краки. – Чтобы змей не сожрал корабль, того, кто его разгневал, обычно тут же и приносят в жертву…
Челодрыг в ужасе попятился, Фьори, Краки, и Карли загоготали.
– Твое счастье, Челодрыг, что змей выплыл маловатый, всего-то саженей четыре-пять. Это еще что, на южном берегу Мидхафа есть похожие, только без грив и с ногами, так они могут тебя не только с берега в воду стащить, а на берег выбежать и догнать! – добавил кормчий. – Вода теплеет? Я их никогда в этих широтах раньше не встречал. Морские змеи, они в холодной воде не живут.
– Кром, что впереди? – донесся голос Хельги с носа. И удивление, и божба вполне могли показаться уместными – в прорехе мглы, висевшей над волнами, открылся крутой берег, снизу каменистый, сверху поросший мхом и кое-где вереском, и возвышавшаяся под серым небом развалина, тоже замшелая и непредставимо древняя на вид. Когда-то, наверное, пространство между четырьмя острыми башнями венчала крутая двускатная крыша на высоте нескольких десятков саженей. Все, что осталось стоять, были три с половиной башни и стены между ними, с оконными проемами, на вид слишком большими для стен.
– Бакланы, говоришь, с Ут-Рёста летят? – с дрожью в голосе сказал Краки.
Фьори рассмеялся:
– Клятый энгульсейский дождь – шли мы на Гримсбю, а вышли к Витбирской развалине и вересковым пустошам. Эй, ватага! Все по местам – выбирать паруса! Кочегары, прибавить пары!