Горм переглянулся с Кнуром, потом еще раз подивился на сорванные с петель дубовые створки, окованные железными полосами в руку толщиной, и переломанную надвое затворную балку в два обхвата.
– Второй в озеро бросился. Плоскиня храбро бился, но Ерманарек ему сперва щит топором расщепил, а следующим же ударом правое плечо разрубил почти до пояса. Как раз к концу поединка, наша ватага с Тайничной башни подоспела, ино мы первые копья в Ерманарековых лиходеев бросили, нуиты, что раньше в город вбежали, сзади на нас насели. Безносу через щеку нёбо копьем проткнули, Векшу Ерманарек сам голову срубил, а меня его ватажник так топором по шлему огрел, что последний глузд едва насовсем не отлетел, – старый посадник снял сильно подпаленную шапку с почерневшими остатками то ли куньей, то ли собольей оторочки, и показал шишку размером с кулак.
– Даждь позорути, – Круто прислонил булаву к стене рядом с совней, снял варежки, и пальцами легко пробежал по голове старика. – Цел череп. Дублий еси, старче!
Горм вполголоса спросил Кнура:
– Ты понимаешь, что он говорит?
– Местами.
– Он вообще по-венедски говорит?
– Если он по-венедски говорит, то я на Само, – Кнур пожал плечами.
– Эн уско синуа[52], – прошептал Горм.
– Ах так? Синула сопули хоусуиса, – прошипел в ответ Кнур.
– Сопули? Хейкко… Виттуйен кевят йа кирпиен такаталви, – злорадно шепнул Горм.
Кнур почесал в затылке. Тем временем, Селимир учтиво, но твердо отстранил Круто:
– Не трать время на старика, цел череп, не цел, сто десять лет мне, могу уже и помереть. Иди от башни прямо через Загородский Конец, перед Свароговым капищем направо поверни. Там чертог Свентаны, в нем раненые, обгорелые, дыма надышавшиеся, молодые совсем, и дети.
– Реснота. Ключим еси, Селимирче, – Круто встал, в пояс поклонился перед Селимиром, подобрал булаву, и пошел обратно к коню.
– Нет, если б он на Само говорил, мы б куда больше понимали. Да, виттуйен – это что? – шепнул Кнур.
– Это куда кирпиен наведываются по большим праздникам, – разъяснил Горм.
– Мог бы и сам, поди, догадаться…
– Обрящете мя во Свентанином чертоге! – знахарь сгреб с саней короб со снадобьями, ткнул дубину в седельную сумку, запрыгнул в седло, вдавил пятки сапог коню в бока, и ускакал, чуть не сбив Безноса.
– Селимир свет Радилович, а дальше что было? – спросила Найдена.
– Дальше? Безнос вот вытащил меня из под кучи трупов, да в подвале под горелыми хоромами купеческими спрятал, пока Йормунрек да его шиши город на поток и разорение пускали. Всех мужей почти перебили, много жен, дев, да детей угнали. Внучка моя Смеяна пропала – не то свезли, не то сгорела. Свитки сожгли, капища разорили, с чуда Сварогова о змие золото сорвали, медь с крыш – и ту своротили. Два дня город грабили, на третий в ладьи сели и ушли. Кто жив остался, вышли из погребов да из леса, стали убитых хоронить.
– Селимир-посадник, ты еще про мертвого бога говорил, – напомнил Горм.
– То совсем лихое дело. С Йормунреком дроттар[53] пришел, слепой, а будто все видит, с вороном говорящим. Молнию из-под озера вызвал. Он же Йормунреку велел на Раскатной башне перевешать всю посадникову семью, до детей малых, с конями, собаками, свиньями, и коровой. Сказал, что это жертва Одину.