Но я ведь не Бенчик, я дала слово, ввязалась в это дело — и надо уж довести его до конца. Но потом все! И отдыхать в Натании я не останусь, ну его к богу, этот отдых. Да разве можно отдыхать, думая только о том, импотент Андрей Дружинин или нет? И ловить его улыбку, таять от его голоса… Зачем он мне? У него есть Лариса, и пусть они сами разбираются. Нет у меня уверенности, что он не хочет просто что-то ей доказать, демонстративно ухаживая за мной. Милые бранятся — только тешатся, а мне что, вешаться? Вот, почти строчка из песни получилась… Размерчик, правда, подгулял, но сейчас такие песни пишут и поют, что только диву даешься. Но если я уеду раньше на целую неделю, то в Москве придется приналечь на помидоры. Ни солнца, ни арбузов, ни Андрея Дружинина. Мне будет его не хватать, этого пресловутого гормона… Есть же люди, которым необходим адреналин… А этот как там называется? Что-то скучное, противное…
— Вовик, как называется этот твой гормон счастья? — обратилась я к Златопольскому.
— Серотонин, — с готовностью ответил он.
— Какое противное название, в серых тонах…
— По-моему, тоже. — обрадовался он. — Знаешь, я прочитал совсем ненаучную статью про этот «гормон счастья», и мне так понравилось… Я в плохую погоду хуже себя чувствую, меня охватывает тоска… Я солнцепоклонник! А между прочим, когда я посмотрел в энциклопедическом словаре слово «серотонин», там насчет гормона счастья ничего не было. Сказано многое, и в частности, что серотонин может вызывать спазмы поврежденных сосудов.
— Гадость какая.
— Ну поскольку я не врач и не биолог, то до серотонина мне нет дела. Я знаю только гормон счастья!
— Вовик, я тебя обожаю!
— Бронечка! — растрогался он.
Гастроли наши продолжались вполне успешно, а у меня появился объект ненависти. Но отнюдь не Лариса. Нет, я ненавидела Соню! С каждым часом Венька все больше привязывался к сыну, и Бенчик тоже почуял в нем отца. Если поначалу он готов был быть с кем угодно, то теперь ему годился только Венька. Ну иногда Татьяне Ильиничне удавалось снискать его расположение. А всех остальных он, похоже, только терпел. Прошло уже не четыре, а пять дней. О Соне не было ни слуху ни духу. Через два дня кончались наши гастроли. Вечером я спросила у Веньки, что он думает делать?
— Ну, во-первых, оформлю отцовство. И буду добиваться, чтобы Венчика отдали мне, — ответил он очень серьезно.
— Безнадега.
— Ничего подобного! Оскар сказал, что в Израиле есть закон, по которому даже ребенок может подать в суд на родителей за издевательства, ну разумеется, с помощью адвокатов. На худой конец, может сгодиться и это.
— Ты с ума сошел? Чтобы четырехлетний пацан подавал в суд на родную мать?
— Она не мать, а ехидна! Кстати, я вовсе не уверен, что все с самого начала не задумано как хорошо срежиссированный спектакль. И явление прабабушки к тебе… Согласись, это довольно странно. И потом, как вовремя эта дама улеглась в больницу…
— Да ну, Венька, непохоже…
— Откуда я знаю, похоже — не похоже. Но факт налицо: эта падла подкинула ребенка совершенно чужому человеку.
— Но ведь она своего добилась — ты привязался к Венчику!
— А зачем ей это?
— Вероятно, она надеялась таким образом заполучить тебя.
— Да сдался я ей… Столько лет не напоминала о себе, и вдруг…
— А может, она все глаза выплакала?
— Ты еще ее защищаешь? — вскипел он.
— Даже не собираюсь! Просто я размышляю вслух. Какую-то цель она преследовала. Но вот какую… Слушай, а давай я позвоню бабке? Может, она уже не в больнице?
— Попробуй, — пожал плечами Венька. — Но что ты ей скажешь?
— Я не скажу, я спрошу, чего от нас хотят?
— От нас?
— Конечно, от нас. Ты же мне не чужой, между прочим.
— Да, Буська, хорошо я все-таки тебя воспитал!
— У тебя завышенная самооценка.
Мы пошли к нему в номер, уложили Венчика, который все требовал, чтобы ему почитали. Пришлось Веньке прочитать ему наизусть большой кусок из «Конька-Горбунка». Наконец он уснул. Спал он всегда крепко и обычно не просыпался до утра.
Мы перебежали ко мне в номер, и я набрала телефон Рахили Степановны.
Она мгновенно сняла трубку.
— Рахиль Степановна, это Броня!
— Ай, Бронечка, я уж думала, вы никогда не позвоните! Что вы хотите сказать? Я не знаю вообще, стоит ли нам разговаривать… Моя ненормальная внучка спрятала Венчика.
Я безмерно удивилась:
— Что значит — спрятала?
— Она его отвезла к каким-то подружкам в Тверию, чтобы я не показала его отцу..
— Очень интересно! А где она сама?
— А что, Вениамин хочет с ней поговорить? Я думаю, не стоит…
— Подождите, Рахиль Степановна, я ничего не понимаю…
— Ну она взяла Венчика и увезла в Тверию, это такой город на Киннерете… Она там с ним прячется…
— Извините меня за странный вопрос, вы лежали в больнице?
— В какой еще больнице? Я, слава богу, на здоровье не жалуюсь! Только без Венчика очень скучаю…
— Он без вас тоже. — Я была просто в бешенстве.
— Ну конечно, маленький мой… Постойте, что вы говорите?
— Рахиль Степановна, ваша внучка случайно не сумасшедшая?
Старуха закашлялась.
— Нет, она просто нервная девочка… А почему вы спросили?
Тут уж я не выдержала и все ей рассказала.
— Ай, боженьки, что же это делается? Подкинула ребенка и скрылась? Я не верю! — вдруг заголосила она. — Вы все врете. Дайте мне послушать его голос, я хочу поговорить с Венчиком!
— Венчик спит, он устает, у нас нет возможности вовремя укладывать его. Но с отцом мальчика можете поговорить! — Я сунула ему трубку.
— Добрый вечер, Рахиль Степановна, к сожалению, Броня (чудеса, он назвал меня Броней) сказала вам чистую правду. Но я хочу вас предупредить, что я сей возмутительный факт, так сказать, официально зарегистрировал, скрепил подписями множества свидетелей, и, если ваша внучка попытается меня шантажировать… — Он долго молчал, слушая старуху, потом сказал уже довольно миролюбиво:
— Мне очень грустно все это слышать, но вы не волнуйтесь, Венчик в полном порядке. Конечно, он скучает, но ничего. Через два дня наши гастроли заканчиваются, мы с Броней привезем Венчика к вам и тогда все обсудим. Нет, мы поживем еще неделю в Натании. Вы, главное, не нервничайте из-за Венчика. Он чудесный парень, мы очень с ним подружились. Да-да, конечно. Она тоже вам передает привет. Непременно.
Когда он повесил трубку, вид у него был весьма озадаченный.
— Буська, мы, кажется, влипли.
— Во что?
— Там все далеко не так безоблачно, как она тебе рассказывала.
— В каком смысле?
— Ну я с твоих слов понял, что у Соньки есть папа и мама, хорошо устроенные врачи, так?
— А что, их на самом деле нет?
— Есть, но что-то там все равно не так. И они с дочкой не общаются.
— Немудрено, с такой тварью…
— Короче, старуха плачет и обещает все рассказать при встрече. Знаешь, у меня появилась надежда… Вдруг удастся забрать парня, а?
— Ты действительно этого хочешь? Он ведь не игрушка. А ты даже не женат.
— А я женюсь.
— На первой попавшейся шлюхе?
— Ничего подобного. У меня в Москве есть Маруся, она хорошая… И очень хочет замуж.
— Замуж — одно, а чужой ребенок — совсем другое.
— Ну если она меня любит…
— А ты-то ее любишь?
— Не-а. Но ничего, ради Венчика…
— Замолчи, дурак, уши вянут.
В последние дни как-то так все складывалось, что я почти не видела Андрея. Лариса все время была рядом с ним. Но он выглядел довольно мрачно. Я только раз видела его веселым, когда мы всей гурьбой явились на пляж на Мертвом море и стали мазаться черной грязью. Кто-то фотографировал, как мы сидели и лежали на воде, которая выталкивала нас. Мне все это не понравилось. От воды нестерпимо воняло, она была липкой и тяжелой, а ночью море в свете луны отливало жестяным блеском. Нет, я предпочитаю живое море. Я поняла, что уехать раньше не смогу: нельзя бросить Веньку в такой сложной ситуации. Хотя я уже безумно скучала по Польке.