- Я к вам по делу, Славко Юрьевич, - начал Шатров. - Садитесь, прошу вас!
Старик опустился на скамейку. Шатров расположился рядом, раскрыл коробку папирос.
- Курите.
Каменщик толстыми, негнущимися пальцами взял папиросу, но не стал прикуривать.
- Я палю цыгарки только в красный день, - сказал он, улыбаясь из-под своих незапятнанных никотином атласных усов.
Шатров некоторое время молча дымил папиросой я раздумывал, как приступить к разговору.
Старик не торопил его ни словом, ни взглядом, ни каким-либо движением. Он деловито чертил садовую землю ивовым прутиком и терпеливо ждал, когда гость скажет, зачем ему понадобился уже давно никому не нужный каменщик Локотарь.
- Славко Юрьевич, - начал Шатров, - говорят, вы на своем долгом веку построили не меньше тысячи домов. Говорят, чуть ли не половина Явора воздвигнута вашими руками.
Мутные, глубоко запавшие глаза каменщика посветлели, а на скулах выступили багровые пятна - старческий румянец, румянец радости.
- Лишнее вам наговорили, товарищ… не знаю, как вас звать-величать.
- Никита Самойлович.
- Половины Явора не наберется, Никита Самойлович, а за добрую четверть ручаюсь. Ужгородскую улицу я начал строить, Раховскую - тоже. На Московской все большие дома мои. Здание, где теперь Государственный банк, бывшая ратуша, театр, универмаг - тоже мои. Одним словом, все, что к небу рвется, Славко Локотарь сооружал. Только в тюрьму и в жандармерию ни одного кирпича не положил.
Шатров понял, что затронул в духе каменщика самую заветную струну - чистую гордость рабочего человека трудом своим. Старик говорил тихо, раздумчиво, с радостным изумлением глядя на широкие, темные, с окаменевшими мозолями руки, будто впервые понял, сколько сделано им, какой след оставлен на родной земле.
- Поверите, - продолжал Локотарь с улыбкой под усами, - иду по городу, а все дома, какие я вырастил, то с одной, то с другой стороны поглядывают на меня и вроде как бы выговаривают: остановись, Славко, полюбуйся на нас! Что ж, приходится уважать, останавливаться, любоваться. Поверите, ни одного дома нет в Яворе, какого б я стыдился. Каждый хозяин добрым словом вспоминает? каменщика Славко.
- Вот и я хочу вас добрым словом вспоминать, Славко Юрьевич, - подхватил Шатров. - Пришел я просить вас построить мне дом.
- Что вы, Никита Самойлович! - Локотарь махнул рукой. - Какой я строитель! Я сейчас больше языком работаю, хвастаюсь. Отработались мои рученьки, добрый человек! - Голос Локотаря дрогнул, а глаза снова замутились.
- Ну, раз не можете строить, так хоть советом помогите, Славко Юрьевич.
- О, такая работа еще по моим силам! - оживился старик. - Спрашивайте!
Шатров достал из кармана пиджака лист бумаги и карандаш, приготовился записывать советы Локотаря.
- Имею «капитал» на три комнаты с кухней. Посоветуйте, Славко Юрьевич, какой из домов, построенных вами в Яворе, взять за образец?
- Какой? Сразу и не скажешь, надо подумать. Есть на Степной улице одно пригожее, по вашему капиталу здание. Дом номер семнадцать. Не запомнили, случаем?
- Дом номер семнадцать? Помню. Нет, этот не подходит.
- Ну, тогда что же вам посоветовать? На Степной еще есть кирпичный особняк с круглой верандой. На Гвардейской есть удачный домишко.
- На Гвардейской? Дом номер девять? Большие окна? Стены, увитые плющом? Этот дом мне нравится. Очень хороший. Значит, и его вы строили?
- Строил и перестраивал. Хозяин и теперь живой,, Любомир Крыж. Был когда-то богатым человеком, не жалел денег и на стройку и на ломку.
- Сколько же комнат в доме?
- Было сначала три жилых и три подсобных: кухня, прачечная и кладовка. Теперь четыре: спальня, кабинет, библиотека, столовая и «сундук».
- «Сундук»? А это что такое?
- Четвертая комната. Я сделал ее во время войны из кладовой и прачечной. В ней Крыж свое добро прятал, когда тут хозяйничали разные грабители. Интересная комната - настоящий сундук, без окон и дверей.
- А как же в нее входить, если нет ни окон, ни дверей? - обыкновенным голосом, не очень заинтересованно, будто между прочим, спросил Шатров.
- Хоть она и глухая, как сундук, а войти и выйти из нее можно с двух сторон: из подвала, через люк, и через книжный шкаф в библиотеке. Дорого обошлась Крыжу эта комната: за работу хорошо заплатил и за то, чтобы никому не рассказывал в Яворе про этот сундук, тоже отвалил без всякой скупости.
- Ну, мне такая тайная комната без всякой надобности, - засмеялся Шатров. - Я не боюсь грабителей.
Все, что требовалось, Шатров уже получил. Он побеседовал с отставным каменщиком еще несколько минут и распрощался.
Глава двадцать вторая
Бандеровец Хорунжий, второй подручный Джона Файна, должен был перейти границу в самом сердце Карпат, в высокогорном глухом районе. Но непредвиденные обстоятельства изменили дальний и трудный маршрут. Он перешел границу в самом людном месте так, как еще никто до него не переходил: воспользовавшись наводнением.
Издавна, с незапамятных времен, жители равнинного Закарпатья испытывали к весенней Тиссе и другим горным рекам великое почтение, изрядно их побаивались и старались обосноваться как можно дальше от неверных берегов. Ужгород, Мукачево, Берегово недоступны половодью. Но такой город, как Вилкок, расположенный у самой излучины Тиссы, каждую весну опасается за свою судьбу, хотя и обнесен защитной дамбой.
Закарпатская низменность богата старыми руслами. Летом это безобидные илистые овражки, глухо заросшие кустарником. Весной по ним бешено мчатся талые горные воды - воскресшие реки, сметающие на своем пути деревья и дома неосмотрительных поселенцев. Но год на год не приходится. Чаще всего горные реки благополучно, без большого ущерба для людей выносят свои воды на равнину в Тиссу.
Тот год был грозным для низменного Закарпатья. Зима в горах оказалась исключительно многоснежной, а весна затяжной, капризной, холодной и теплой, снежной и дождливой, солнечной и туманной. В первых числах мая в горах еще лежал снег и подмораживало. Настоящая весна наступила сразу, в одну ночь произошел перелом. Хлынул теплый ливень. Он растапливал снега в голубых, затененных ущельях, на поднебесных хребтах, в глухих дебрях лесов. Верховина чернела, зеленела, становилась весенней. Прошел день, другой, третий, а ливень не утихал. С гор по каменистым ложам и прямо по косогорам стремительно понеслась верховинская вода. Вниз, в долины, надвигались весенние воды в таком количестве, будто на простор вырвалось море. Небольшие безобидные ручейки превратились в бурные потоки. Они понесли с гор песок, щебень, камни, а потом и каменные глыбы. Речушки, обычно мирно текущие по дну долин, разъяренно устремились к Тиссе; срывали мосты, топили сады, заносили песком и гравием поля, разрушали низко стоящие хутора, губили скот.
Страшной стала горная река, вырвавшись на простор равнины.
Тисса в первый же день половодья наполнилась до краев. Скоро вода разлилась поверх гребней дамб, прикрывающих равнину. Первая дамба рухнула напротив маленького советского городка Вилкок, и бурная Тисса устремилась в брешь, быстро заполняя собой огромное пространство. Образовалось настоящее море. Спасательные флотилии, организованные из рыбацких лодок, моторных катеров и плотов, двинулись в затопленный район. Десятки поездов, тысячи машин эвакуировали население из пунктов, которым угрожало наводнение.