Мне снились полевые дали,дороги белой полоса,руль низкий, быстрые педали,два серебристых колеса.
Восторг мне снился буйно-юный,и упоенье быстроты,и меж столбов стальные струны,и тень стремительной версты.
Поля, поля, и над равнинойворона тяжело летит.Под узкой и упругой шинойпесок бежит и шелестит.
Деревня. Длинная канава.Сирень цветущая вокругизбушек серых. Слева, справамальчишки выбегают вдруг.
Вдогонку шапку тот бросает,тот кличет тонким голоском,и звонко собачонка лает,вертясь пред зыбким колесом.
И вновь поля, и голубеетнад ними чистый небосвод.Я мчусь, и солнце спину греет,и вот нежданно поворот.
Колеса косо пробегают,не попадая в колею.Деревья шумно обступают.Я вижу старую скамью.
Но разглядеть не успеваю,чей вензель вырезан на ней.Я мимо, мимо пролетаю,и утихает шум ветвей.
30 сентября 1918
“Вдохновенье — это сладострастье…”
Вдохновенье — это сладострастье человеческого “я”:жарко возрастающее счастье, — миг небытия.
Сладострастье — это вдохновенье тела, чуткого, как дух:ты прозрел, ты вспыхнул на мгновенье, — в трепете потух.
Но когда услада грозовая пронеслась, и ты затих, —в тайнике возникла жизнь живая: сердце или стих…
Cologne
“Обезьяну в сарафане…”
Обезьяну в сарафанекак-то ряженый привел;вперевалку подбежала,мягко вспрыгнула на стол.
Села (бисерные глазки,гнусно выпученный рот…) —с человеческой ужимкойкнигу чудище берет,
книгу песен, книгу неги…А она-то лапой хвать! —вмиг обнюхала страницыи давай их вырывать!
Пальцы рыжие топырит;молчаливо, с быстротойделовитою, кромсаетсердце книги золотой…
“Карлик безрукий во фраке…”
Карлик безрукий во фраке,глупый, неловкий пингвин,помнишь сиянье во мраке,синие выступы льдин?
Помнишь зарницы ночные,кольца и складки огня?Помнишь туманы седыедлинного, длинного дня?
Грустная птица, смешная,глядя на нас, на людей,плачешь ли ты, вспоминаяласковых черных моржей?
Помнишь ли птицу-подругу,встречи на высшей скале,вьюгу, волшебную вьюгу,снежные вихри во мгле…
Ах, эти встречи! А ныне:душный, искусственный грот,имя твое по-латыни,пятиалтынный за вход…
Сентябрь 1917
ИТАЛЬЯНКЕ
К тебе, в минувшее, к иной, чудесной доле,душа моя плывет в зазубристой гондоле; осталось горе за кормой.Я рад, что до конца молчали мы упрямо,что в пышный, страшный сад не вышли мы из храма любви глубокой и немой:на каменных устах прекрасного былогоулыбкою горит несказанное слово, невоплощенная мечта, —как световой двойник стоцветной, вечной зыби,дрожащий, над водой, на внутреннем изгибе венецианского моста…
НА ГОЛГОФЕ
Восходит благовоние сыроесо дна долин, и в небе, над холмом,на трех крестах во мгле белеют трое…Там женщина, в унынии немом,на среднюю, на черную вершинуглядит, глядит… Провидеть ей дано,что в горький час ее земному сынувсего живей воспомнилось одно…
Да, — с умиленьем сладостным и острым(колени сжав, лицо склонив во мглу…),он вспомнил домик в переулке пестром,и голубей, и стружки на полу.
“Блаженство мое, облака и блестящие воды…”
Блаженство мое, облака и блестящие водыи все, что пригоршнями Бог мне дает!Волнуясь, душа погружается в душу природы,и розою рдеет, и птицей поет!
Купаюсь я в красках и звуках земли многоликой,все яркое, стройное жадно любя.Впитал я сиянье, омылся в лазури великой,и вот, сладость мира, я славлю тебя!
Я чувствую брызги и музыку влаги студеной,когда я под звездами в поле стою,и в капле медвяной, в росинке прозрачно-зеленойя Бога, и мир, и себя узнаю.
Заря ли, смеясь, восстает из смятенья цветного,я к голой груди прижимаю ее…Я — в яблоке пьяная моль, и мне рая иногоне надо, не надо, блаженство мое!