Перед днём Первого мая Коля созвал совет отряда.
— Я прошу поставить вопрос о принятии лучших октябрят — Саши, Пети, Оли и Поли в пионеры, — сказал Коля.
Двери открылись, и друг за дружкой вошли октябрята. Саша держал в руках какой-то рулон. Не дав нам опомниться, он развернул этот рулон и прикрепил его к доске. Это оказалась стенгазета. И какая злая, насмешливая, колючая! Сеня чуть не заплакал от досады, когда увидел карикатуру на себя: он сидит, развалившись на скамейке, и командует: «Ать-два, ать-два…»
Черепок, увидев себя с чернильной татуировкой на руках, и лицом, облепленным семечковой шелухой, растерянно произнёс:
— Смотри. Похоже…
Потом насупился и сразу протянул руку к стенгазете, чтобы сорвать её. А Лёня, узнав себя, покраснел и сказал, что ничего остроумного в этом не видит.
— Спокойно! — произнёс Коля своё излюбленное слово. — А теперь ребята-октябрята расскажут вам, как они подготовились к поступлению в пионеры.
Саша, Петя, Оля и Поля выстроились в ряд и по очереди стали рассказывать нам законы и обычаи юных пионеров. Оля рассказала, что такое пионерский салют и почему мы поднимаем его выше головы.
— Потому что интересы рабочих стран всего мира для нас превыше всего. Ясно? — спросила она Лёню. Изумлённый Лёня открыл рот. Ведь он об этом ничего не рассказывал малышам. Откуда они всё знают?
— Да откуда они всё знают? — уже вслух стали мы удивляться. Ведь по сути у них не было вожатого.
А Коля сидел в сторонке и улыбался. И вдруг нам всем стало ясно. Был у них вожатый, у ребят-октябрят. Да ещё какой хороший!
Царевна-сандружинница
Майка с дедом варили суп. На столе, покрытом старой клеёнкой, стояла электрическая плитка, а на плитке в кастрюле кипела вода. Дед растирал ложкой муку на клёцки для супа, а Майка чистила картошку.
Когда Майка чистила картошку, дед всегда злился:
— Что ты делаешь — половина картошки пропадает!
Он вырывал у Майки нож и показывал, как нужно чистить. Кожура падала на стол тоненькими, прозрачными, как папиросная бумага, полосками. Ни Майка, ни мама, сколько ни старались — так не умели. А у дедушки были необыкновенно ловкие руки. Он всё умел. Сам построил печурку, сколотил два топчана, а комнату, в которой они жили, поштукатурил и оклеил старыми газетами. Получилось красиво и похоже на обои.
Дед умел удивительно точно делить хлебный паёк, печь из картофельной шелухи вкусные пирожные и выпивать четыре чашки чая с одной конфетой. Конфеты были твёрдые, как камешки, но сладкие. Их выдавали по карточкам вместо сахара.
— Очень удачные конфеты, — говорил дед. — Три часа держишь её во рту, и она не тает.
— А у меня сразу тает, — вздыхала Майка. — Когда кончится война, ты мне купишь килограмм конфет. Я буду их есть целый день. И ночью тоже. Хорошо, дедка?
— Хорошо, — соглашался дед. Вообще, он был добрый. И весёлый. У него была любимая песня «Конница Будённого». Когда они с Майкой варили суп, дед, притопывая левой ногой (правая после ранения на гражданской войне не сгибалась), напевал:
Майка вторила ему тоненьким голоском. И ничуть не боялась, когда дед замахивался на неё и сердито кричал:
— А, щоб тобi добро було! Хiба так чистять картоплю?
Сегодня дед не пел своей любимой песни и не кричал на Майку. Она чистила картошку как попало, но дедушке это было безразлично. Его ловкие руки словно одеревенели. Ложка в муке то и дело падала на пол. Дед, кряхтя, нагибался, поднимал её и застывал на месте, глядя в окно, за которым белел высокий, похожий на пирамиду сугроб.
Майка и дедушка молчали. В крохотной комнате, оклеенной старыми газетами, стояла тишина. Вдруг дедушка вздрогнул. По лестнице кто-то поднимался.
— Она… — прошептал дедушка и выпрямился, как солдат в строю.
— Мама… — ещё тише проговорила Майка и, бросив недочищенную картофелину в кастрюлю, ухватилась худыми руками за край стола.
— Почти пятьдесят градусов, — ещё с порога сказала мама. — Как вам это нравится?
Она сбросила с себя кожушок, тёплый платок и стала растирать лоб и щеку:
— Сегодня суп с клёцками?
Майка и дед не ответили. И не обернулись. Они стояли у столика неподвижно, как часовые. И вдруг маме отчего-то стало страшно. Может быть, от тишины. А может быть, от того, что дед низко опустил седую голову, а у Майки на худенькой спине вздрагивает косичка.
— Что случилось? — тихо спросила мама.