Сидор глянул да так и остолбенел: у ног купца куча снега лежит, по половице уж вода струйкой потекла.
Хохотнул купчина, хотел Сидора взашей вытолкать, дескать, чего на пустобреха время терять, да глядит — Сидор божится, доказывает: мол, горностай в мешке был, да, видать, Володей этакую шутку сыграл. И рассказал, как горностаи попали к нему. Купец выслушал, усмехнулся: «Экие плетет небылицы?» Однако мимо деревни по делам вскорости ехал, ну и решил завернуть, про Володея спросить да про его горностаюшек.
Как прибыл, мужиков спрашивает, а те и впрямь головами закивали, слова Сидора подтверждают и Володея к нему вызвали. Пришел к купцу парень. Тот и сказал:
— Коли добудешь горностая снежного, звонкой монетой расплачусь.
Володей долго не раздумывал, на гору и отправился. А Сидор кипит от зависти: экое от его степенства доверие! Решил доглядеть, как горностая Володей добывает, за ним на гору покрался. Глядит: парень на вершину забрался, к сугробу нагнулся — и не стало сугроба вдруг, а в руках — связка огромная шкурок горностаевых. Сидор-то к другим сугробам кинулся, да только сугробы сугробами и остались. А парень тем временем за елками скрылся. Бросился Сидор за ним, вдруг, откуда ни возьмись, горностаюшка выскочила, за ней еще сотня зверьков — и давай круг Сидора бегать да прыгать. Тут снег повалил, ветер поднялся, закрутил хлопьями. Сидор туда-сюда, ничего не видно, а ветер сильней, снег гуще, а горностаи все бегают, прыгают. Круг Сидора уже сугробы огромные, и вдруг стихло все. Глянул он вверх, сквозь дыру будто высоко-высоко неба синего клин проглядывает, совсем не выбраться. Присел Сидор на корточки, завыл от страха.
К вечеру только хватились его — сказал кто-то, будто видел, как он за Володеем на гору покрался. Отправились мужики, еле живого в сугробе отрыли.
А парень-то, как в деревню вернулся, шкурки отдал купцу, тот и развел руками:
— И вправду красота неописанная! — И отсчитал ему золотыми монетами: — Владей, Володей!
На деньги те парень коня, корову купил, дом выстроил. Торгованова дочка было к нему прилащиваться, да он уж с какой-то таежной заимки девку хорошую высватал, вскоре и обвенчались.
А на охоте-то не бывал более — удачи не было. Только каждую осень, в покров, на всю ночь с женой в тайгу убредали — и так до самой смерти своей. Старики сказывали:
— Это они на Горностаеву гору, на поклон лесу ходили.
Соболья шуба
Раньше охотник Антип Хворостин удачливо в тайге промышлял. Но когда овдовел, дочка у него осталась маленькая, Аленка, — в тайгу ее не возьмешь, стал он зимой у купца пимы катать, летом коров пасти.
Ну а пастухом-то не шибко заработаешь. Другие девчата вечерком в сарафанах шелковых перед парнями красуются, а Аленка своего старенького платья совестится: стоит, в круг войти не решается.
Да только не всякий на девичьи наряды засматривается. Аленка хоть бедно одета, зато лицом пригожа. Парни больше ее плясать приглашали…
Что дальше было бы, кто знает. Но решили недалече чугунку прокладывать — дорогу железную. Людей разных понаехало. Среди них мастеровой один — Григорием звали. Парень в работе сметливый, начальство его уважало. На железке было строго: после работы ужин — и в барак. Хоть до сна далеко, но в деревню не пускали — для спокойствия. Ну а Григорию поблажка: время вечернее по своему усмотрению проводил, в деревню частенько наведывался. Парень видный, девчата только о нем и судачили, а к вечеру наденут лучшее и на гулянку спешат. То одна, то другая плясать его зазывают. Но Григорий заприметил Алену: подошел, взял за руку, повел в круг. И больше ни с кем не плясал. А вскоре Григорий к Алене сватов заслал. И условились: с работой управится — доведут чугунку до места назначенного, — свадьбу сыграют. Кое-кому из богатеев не понравилось. Завидно стало, что ж это — приехал жених статный и будто лучше девки не нашел — берет бесприданницу. Антипа давай подзуживать: «Эй, Антип, лапоть дырявый, продай армяк на приданое дочери».
Григорий толкует Антипу: «Сами с Аленой на жизнь заработаем». Но тот все думает, как дочери приданое справить. Решил промыслом золотым заняться. По весне собрался, ушел в тайгу. Там ковырнет, здесь — везде пусто. Вышел на поляну, посреди стоит елочка. Решил подле отдохнуть. Подошел, глядит. Соболиха под елкой в капкане мечется. Зло фыркает, потом притихнет и запищит жалобно.
А невдалеке соболь-самец, черный, словно уголь, прыгает. Потом вдруг пропал куда-то.