Отсиделся Андрей в тайге до весны, а там Арина дошла его проведать. Скоро на большую поляну вышла. Андрей издалека увидел её, навстречу заторопился.
Вдруг ветер поднялся, перед глазами опавшую хвою и листья столбом крутит, а внутри старик косматый озорно прыгает, хохочет весело и, будто петух крыльями, руками по бокам себя хлопает. И чем ближе Андрей с Ариной друг к другу подходят, тем ветер слабей становится. Вот уж столбик совсем маленький, крутит у ног, в землю уходит и… пропал, а над головой крыльями кто-то захлопал. Андрей вверх поглядел, ничего не увидел, обнял Арину и пошли они домой. Только слышали вслед, будто хохотал кто-то да крыльями хлопал.
Горный батюшка
Ранее-то начальство горное берг-коллегией прозывалось, а кто в шахте али на руднике кайлом да киркой робил — бергалами. Руду из горы выбирать и вольному труднику не сладкое дело, а у бергалов совсем каторга. Ступил не так — порка, сказал не то — порка. Бывало, насмерть забьют, а спрашивать не с кого. Что хотели, то и творили. Одна и была надежда — на Горного Батюшку. Сказывали старики, трудникам он пособлял, а приказных не миловал. Как полезет какой в шахту доглядывать, кто сколь наробил, и сгинет, найдут потом с головой расколотой. Старые бергалы так и говорили:
— Горный его укокошил!
Попы руднишные все ругались:
— Кто Горный такой? В кого веруете?! В сатану!! За это и святым отцам лихо бывало. Один поп на весь рудник Горного хаял, а поехал меж гор и камнепад! Коляску с попом завалило, а лошадь цела. Вот и думай, что за случайность. Власти-то про Горного дознавались: каков из себя, будто словить хотели. Да только как словишь-то? Кому Горного видывать приходилось, по-разному толковали: угольщикам он мужиком черным являлся с глазами красными, в медном забое — стариком с бородою зеленой, а на золотых выработках, само собой, в кафтане парчовом, а волосы и глаза желтые. И опять — помощь от него бергалу немалая: то жилу золотую укажет, то самородок подкинет али пласт угольный, чтоб уж чистый, без породы. Хозяевам прибыль, трудникам облегчение. Так нет же, один полез доглядывать, чем бергалы в шахте-то занимаются. Не сидят ли? А злющий, наверху от него не токма бергалам, но и бергалихам покою не было — до баб шибко охоч. Ну а как полез, так в шахте обвал, доглядчика в лепешку пластом, а трудники живы. Кто тогда в забое был, всех перепороли, да бергалы свое:
— Горный обвал-то устроил.
Пристав руднишный взбеленился, велел бергалов в чан с ледяной водой посадить.
— Я, — говорит, — всех на чистую воду выведу!
Ну, сначала старики и кто послабее ко дну пошли. Остальные стоят, шеи тянут, воздух глотают. Приставу глядеть надоело, ушел именины жены справлять, да забыл, видать, загулялся. Все бергалы к утру померзли да потопли. Один только молодой, Илюхой звали, чудом живой остался. С отцом, стариком, вместе в забое-то был и в чане стоял. Отец его все плечом поддерживал:
Крепись, сынок, береги силушку! Авось выдюжишь.
Сам насмерть застыл, захлебнулся. А парня, как достали, вместе со всеми в ледник и потащили. Он и стонет:
— Я, братцы, живой ишшо!
Тут пристав уставился глазами пьяными, кричит караульным:
Коли не домерз, все равно в ледник; там уж наверняка!
Матери да женки других утопленников про чан с водой-то узнали, волосы на себе рвали, а Илюхина мамка так ума и лишилась. Да, видать, не суждено было парню-то сгинуть. Пролежал сколько-то, к вечеру выполз. Караульные это видели, да самим парня-то жалко:
— Пущай греется.
А тут случись — мужик косматущий в рваной рубахе во всю мочь по поселку на телеге гнал, да с таким грохотом, будто камни в коробах вез. Коло ледника остановился, парня — на телегу, да и был таков, прямо в горы лошади понесли. Пристав солдат караульных порол, да они в один голос про Горного: так, мол, и так. А как? И сами не знаем. Пристав ден семь на рудник не показывался — спужался, видать, но потом опять бергалов плетью охаживал. Кряхтели, терпели да Горного поминали. В забой спустятся, не крестятся, а поклонятся и штоф водки в сторонке поставят: