Ястреб давно держал на примете' горностаев. Еще с прошлой зимы. Он часто кружил над полями и над ольшаником, что возле хутора Таммисту. Распластав крылья, парил он в восходящих воздушных потоках, как планер, и примечал всех обитающих па земле животных. Зимой самым его любимым пунктом наблюдения была одинокая ель на берегу реки возле дамбы, ограждавшей польдер{1}. Он осматривал окрестности, словно в бинокль, видел каждую птицу и даже мелких зверушек, когда они появлялись на заледеневшем просторе.
Зима сложилась для ястреба неудачно. Снег выпал рано, укутал все вокруг толстым слоем и укрыл всех животных, служивших ему добычей. Он постоянно вел бои с воронами, но безуспешно — эти птицы своих сородичей в обиду не дают. Они дружно бросались на ястреба, выщипывали у него перья на спине или на хвосте и не позволяли ему что-либо предпринять. Голодных дней выпадало больше, чем сытых. Ну, поймает одного-другого воробья где-нибудь на стоге возле фермы, да разве это добыча — проглотил сразу вместе с перьями и не почувствовал. Голуби кормились у амбаров и складов, но держались так близко к людям, что нападать на них было слишком рискованно. От голода полет ястреба стал тяжелым, а наскоки слабыми. Потому-то, видимо, он и получил от петуха сдачи, когда бросился на кур, выпущенных побродить на солнышке во дворе хутора Пихла, позорно уступил в единоборстве и едва-едва спасся от поспешившего на помощь человека.
Это была самка ястреба, большая и красивая. Та самая, которая утащила летом детеныша горностая. Она наводила страх на лесных и домашних птиц, даже зайцев не оставляла в покое. Она не забыла о пойманном горностае и высматривала очередную жертву.
Молодые ястребята разлетелись в разные стороны, отправились по свету, может быть, мать прогнала их со своих охотничьих угодий, а сама осталась зимой на месте.
Однажды в особенно морозный день она заметила горностая среди сугробов. Ни минуты не раздумывая, она снялась с елки и бросилась па него.
Спас горностая с ног и, конечно, его белая защитная шубка. На глазах у ястреба он так успел спрятаться, что тот проскочил мимо. Атака захлебнулась, горностай вывернулся из-под ястребиных крыльев и стал обороняться.
Воздушного боя с ястребом-тетеревятником горностай никогда бы не начал, да и как он мог это сделать — ведь без крыльев не полетишь. Но ястреб, снедаемый жаждой добычи, пребывал в глупой уверенности, что справится с ним и на земле, раз уж промахнулся, пикируя с неба. Вместо того чтобы снова взлететь, ястреб пошел на горностая, вытянув шею, распустив крылья и сверкая клювом. Не учел того, что на земле две ноги против четырех слабоваты, что крылья, если на них опереться в снегу, ненадежны, что одними когтями и клювом но одолеешь зверька, который живет охотой, каким бы маленьким он ни был. В борьбе не на жизнь, а на смерть необходим точный расчет и проворство, но в конце-то концов все решают клыки. С учетом всего этого преимущество оказалось на стороне горностая, и он от обороны перешел в наступление. С первых своих дней, еще будучи птенцом, ястреб усвоил, что самой надежной защитой служат когти: надо опрокинуться на спину и полоснуть когтями нападающего, а вдобавок клювом попытаться разодрать шкуру.
Горностай не позволил сделать ни того ни другого. Он вовремя отскочил, а затем так стремительно бросился в атаку, что ястреб но уснем вскочить на ноги. Барахтался в снегу, сипел и тяжело дышал. Горностаи прекрасно знал, где у ястреба самое слабое место — это шейные позвонки, нот и когти уже не страшны.
Так ястреб стал добычей горностая. Исключительно по собственной глупости. А горностай даже но подумал о том, что еще минуту назад ястреб с тем же успехом мог с него спустить шкуру.
Не таким уж большим лакомством оказался ястреб, долгие зимние дни пребывавший с пустым зобом. Весь запас накопленного о осени жирка он израсходовал, голодая на морозе. Остались лишь крепкие жилы, острые птичьи кости да ворох перьев, в которые горностай и зарылся с годовой.
ГОЛОД
Голод и холод ожесточили животных, вынудили их постоянно двигаться, неустанно охотиться, проявлять излишнюю смелость, так что они перестали обращать внимание на запах человека и забыли об осторожности. Однако это могло обернуться роковым образом.
Маленький горностайчик был последним, кого мать только глубокой зимой прогнала от себя, злобно оскалив зубы и показав ему, что пришла пора начать самостоятельную жизнь, самому добывать пропитание и оставить ее в покое.
Нелегка зимой жизнь мелких зверьков. До сих пор горностайчик бегал но пятам матери, кормился от ее щедрот, спал в ее объятиях. Теперь приходилось управляться самому. Нельзя сказать, чтобы он был ленивым или глупеньким. Но остальные детеныши в выводке с самого рождения были больше его, крепче и, пожалуй, алчнее. Малышу случалось укладываться на ночь с пустым желудком, когда братишки и сестренки ничего ему не оставляли. Ни плач не помогал, ни жалобы. Среди животных прав всегда тот. кто сильнее.
Однако права порождают обязанности. Сильные раньше расстались с матерью, стали сами добывать себе пропитание. А малыш не торопился. Ему и с матерью было хорошо, но его время тоже наступило.
В реке возле польдера, что раскинулся на месте Лягушачьего болота, жила выдра. Но всяком случае, люди так говорили. Может быть, там жили родители с детенышами. Рыбаки отзывались о выдре весьма нелестно. В конце лета появились было ловцы раков. Но и они вскоре поняли: в реке хозяйничает выдра, не стоит даже снасти мочить. Между рыбаками и выдрой существовала вечная неприязнь: дескать, выдра истребляет рыбу и раков. Ладно бы брала разумно, по своим каждодневным потребностям. Разве тут возразишь — зверь тоже есть хочет. Но выдра роскошествовала. Поймает прекрасную щуку, плотвицу или налима, а весной большого язя, откусит немножко, а остальное бросит тухнуть на берегу. И зимой своей дурной привычки не оставила. Все животные ремни на животе затянули потуже, а она продолжала жиры наращивать.
На вольготную жизнь выдры приходили взглянуть любопытные. Разумеется, не столько взглянуть, сколько понюхать и чем-то попользоваться. Лисица и хорек протоптали тропинки по запорошенному льду и занесенным снегом береговым откосам. Когда прижмет, будешь и объедкам рад с барского стола.
Малыш-горностайчик, преодолевая снежные заносы, шел вдоль одной из водосборных канав к реке. Он сразу понял, что здесь, несмотря на тяжелые времена, живут попривольнее. Как видно, добыча водилась не только подо льдом, но и на льду. Семенами тростника промышляли мыши-малютки. Они в самом деле были очень маленькие, такие крохотные, что, проглотив одну, еще сильнее голод чувствуешь.
Да что там говорить о мышах-малютках, когда горностай чик наткнулся на зимний лагерь водяных крыс. Они продела ли ходы и норы в откосах дамбы, такие лабиринты соорудили, что, сбившись раз с пути, можно весь свой век плутать.
Однако разве зимнюю охоту сравнишь с летней! Не жизнь, а жалкое существование. Крысы тоже отправились на поиск лучшей доли, а тех немногих, что питались разными корнями в реке, тоже не так легко было найти. Горностайчик дни и ночи проводил в поисках. Рыскал в норах под снегом и под землей. Когда на кого-нибудь натыкался, то уж не отставал от него, если даже приходилось преследовать целые сутки без передышки.
Вечер выдался холодный. Солнце село в скованное льдами море, кое-где висели полосы тумана, на землю опускались синие сумерки, мороз пробирал до костей все живое. У малыша-горностайчика маковой росинки во рту не было за всю прошлую ночь и за весь только что закончившийся день. Голод был так силен, что не давал уснуть, и он продолжал месить снег, вынюхивать и разыскивать съестное. И все-таки нашел. Среди сплошных, безжизненных снегов, схваченных настом и проутюженных ветром, лежало мясо — птичьи потроха или внутренности кролика, от которых шел свежий дух.
Горностайчик но бросился на неожиданно подвернувшееся угощение, хотя слюна и заполнила рот. Сдержал первый порыв — осторожность возобладала над пустым желудком.